Горохов сидел на земле, вытянув раненую ногу, и смотрел, как суетятся остальные.

Кто-то кричал, что на той стороне духи, другие хватались за оружие. Седых указывал туда, где над пропастью застрял Селихов.

— Режут! Канат режут! — орал Рябов.

— Стреляйте! Что стали⁈

— Куда⁈ Селихова подстрелишь!

— Пашка! — кричал почему-то Сашин брат и рвался к краю пропасти.

— Куда прешь⁈ Разобьешься! — перехватил его Садыков.

В сердце этой паники спокойными оставались лишь Громила, Фокс и Надир.

Они налегли на основной трос, тянули, упираясь ногами в камни. Кричали что-то друг другу. Ветер относил слова, но Горохов ловил обрывки фраз и их крики.

— Держите страхованные! — кричал Надир. — Страхованные натянуть! Не ослаблять, это его снесет!

Селихов висел над пропастью. А с того берега, откуда они только что ушли, стреляли.

Выстрелы доносились глухими хлопками. Вспышки мелькали в темноте, выхватывая на мгновение силуэты душманов. Горохов видел их — мелкие, суетливые фигуры, которые метались у края обрыва. И видел Селихова — тёмную точку на фоне черной в темноте, бугристой громады обрыва и горы, что, казалось, заслоняла собой весь небосклон впереди. Точка эта двигалась медленно. Ветер сносил прапорщика, трос уже немного ослаб, но Селихов всё равно упрямо продолжал двигаться вперед. Пусть даже дело шло теперь значительно медленнее, чем раньше.

— Не успеем! — заорал Громила. Голос его показался Горохову каким-то странно высоковатым. Выделявшимся на фоне гула ветра и воды. На фоне криков остальных.

— Тяни! — рявкнул Фокс. — Просто тяни!

Горохов попытался встать. Попытался подняться, чтобы помочь остальным. Чтобы сделать хоть что-то.

Раненая нога отозвалась такой болью, что перед глазами всё поплыло. Он зашипел, упёрся ладонью в землю и остался сидеть. Стиснул зубы.

Сейчас он был совсем беспомощный. Бесполезный. Он был калека. И от этого ему стало мерзко.

— С-сука… — прохрипел Горохов себе под нос. Потом стиснул зубы.

А в следующее мгновение он услышал хлопки. Короткие и сухие, они раздавались гораздо ближе и отчетливее, чем выстрелы душманов.

Горохов поднял голову.

Это был Селихов. Он начал стрелять. Не для того, конечно, чтобы поразить врага. Горохов сразу это понял. Селихов хотел сбить их с толку. Заставить противника работать медленнее и переживать из-за шальной пули. Вот только ПМ на таком расстоянии был не лучшим выбором. Однако единственным, который Селихов мог сделать, чтобы выиграть время.

Горохов видел вспышки его ПМ. Прапорщик палил в темноту, пытаясь отогнать духов от троса.

«Не сдается, — вдруг пришла Горохову мысль. В этом хаосе, творящемся вокруг, мысль показалась Горохову какой-то странно спокойной. Обычной, как констатация факта. — Висит на волоске, а не сдается. Что-то делает. Что-то предпринимает».

И вдруг Горохов сам почувствовал спокойствие. Странное, необъяснимое. Он не знал, с чем это связано. Может, вид Селихова, остававшегося невозмутимым даже на волосок от смерти, заставил и его самого успокоиться? Если б спросили, Горохов бы не смог ответить.

«А толку-то? — думал Горохов. — Разве ж поможет ему его пистолетик против обрыва? Разве ж не позволит он душманам и дальше перепиливать канат?»

Потом он снова глянул на Селихова. Тот разрядил во врага еще два патрона и прекратил стрелять. Видимо, кончились патроны. Тогда Селихов совершенно спокойно сунул пистолет в кобуру и принялся методично перебирать руками по веревке, мало-помалу продвигаясь вперед.

— И все же… Лезет, — проговорил Горохов себе под нос. И собственный голос ему показался каким-то удивленным, что ли?

А потом Горохову стало неприятно. Если б его спросили, он бы не смог объяснить себе и другим, почему. А ответ-то был прост. Он видел, как Селихов не сдавался. Как на волосок от смерти сохранял спокойствие. Как не паниковал, не кричал. Как методично, несмотря ни на что, продолжал перебирать руками по канату. Как двигался к цели, понимая, что может не успеть.

И где-то в глубине души Горохов понимал — сам он сдался. Сдался, когда его арестовали. Сдался, когда перестал быть командиром первого стрелкового. Когда перестал быть собой. И бросил все попытки переделать себя заново.

За этим неприятным чувством пришло и другое — стыд. Непонятно откуда взявшийся. Едкий, такой, который Горохов не мог объяснить себе тоже. Но он стал буравить душу старшего сержанта, словно железное сверло трухлявую доску.

И это было невыносимо.

Горохов сжал зубы. Стиснул кулаки. Он смотрел на Селихова и уже не слышал, как тихо шептал:

— Давай, Саня. Давай, ну?

Шептал так, будто это он сам, а не Селихов полз там, под пулями, в темноте. Полз и не сдавался.

— Давай, чуть-чуть осталось…

Трос дёрнулся. Провис. Громила выматерился так, что даже ветер не смог заглушить его слов.

Горохов аж вздрогнул, увидев, как челнок Селихова просел, остановился на месте на несколько мгновений, а Селихов обернулся, глядя куда-то в темноту.

— Сука… — прошипел Горохов.

А потом принялся шарить взглядом вокруг. Принялся скорее от бессилия, чем целенаправленно. Характер требовал от Димы делать хоть что-то. И он увидел его. Пулемёт Громилы. РПК лежал на камнях, в двух шагах. Громила бросил его, когда взялся за трос.

Горохов посмотрел на пулемёт. Потом на тот берег. Потом снова на пулемёт.

Он не думал. Не прикидывал. Просто налёг на руки и рывком подтянулся к оружию. Нога взорвалась болью. Он зарычал сквозь зубы и пополз. Схватил РПК за цевьё. Подтянул к себе. Упёр приклад в плечо. Нога была ранена, но стрелять с земли можно и так.

Холодный металл обжёг щёку. Горохов припал к прицелу. Того берега почти не было видно. Только вспышки. Только тени. Да и позиция для стрельбы никуда не годилась. Да только сейчас Горохов об этом не думал. Он просто взял и нажал на спуск.

Пулемёт забился в руках, как живой. Очередь ушла в темноту.

Бойцы, кто были рядом, шарахнулись от неожиданности. Кто-то даже упал на землю, когда пулемет заработал рядом.

— Ты с ума спятил⁈ — разобрал Горохов чужой голос, прозвучавший между очередями.

Но он стрелял. Трассеры — через один — пространство между берегами красными шарами. Горохов держал ствол, стараясь не задирать его вверх, и водил из стороны в сторону. Дульные вспышки на том берегу на мгновение погасли. Это душманы укрывались от пулемета.

— Ха-ха! Попрятались, черти! — крикнул кто-то из сапёров. — Давай! Гаси их!

Горохов не ответил. Он сжал зубы и дал ещё одну очередь. Плечо уже ныло от отдачи. Руки дрожали. Но он продолжал жать на спуск.

Потому что Селихов всё ещё висел над пропастью. Потому что он не сдавался. И потому что эти сволочи на том берегу всё ещё резали канат.

И потому что Горохов, раненый, беспомощный, сидящий в грязи с чужим пулемётом, мог сделать только это.

Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом откинулся на спину, тяжело дыша. Небо над ним было чёрным, звёздным, равнодушным. Где-то там, наверху, завывал ветер. А где-то внизу, над пропастью, всё ещё висел человек. И Горохов не знал, успеют ли они его вытянуть или нет.

Но теперь и Горохов, как и Селихов, как и остальные, тоже не хотел сдаваться.

* * *

Хехад стоял у края обрыва и смотрел, как русские вытягивают своего.

Тёмная, едва различимая фигура на фоне громады обрыва двигалась медленно, как-то рывками. Челнок скользил по канату, и каждый метр приближал беглеца к спасительному берегу.

Он опоздал. Совсем чуть-чуть, но опоздал. Когда они вылетели к ущелью, русские уже почти закончили переправу. На этом берегу оставался только один.

Но Хехад не собирался опускать оружия и отпускать их просто так.

— Режь канат! — приказал он, обернувшись к одному из моджахедов.

Моджахеддин с ножом бросился к креплению. Упал на колени у края и принялся пилить натянутую веревку. Остальные, спешившись, рассыпались по камням. Кто-то открыл огонь — так, наугад, в темноту. Хехад не останавливал их. Пусть стреляют. Пусть русские на том берегу прижмутся к земле и перестанут тянуть. Пусть случайная, шальная пуля поразит беглеца. А если даже не поразит, не пройдет и минуты, как он упадет вниз и разобьется о камни.

Натянутый канат хрустел под ножом. Душман пилил быстро, но осторожно — верёвка была толстая, сплетённая из многих жил.

Хехад видел, как она дрожит, как натяжение передаётся от челнока к берегу. Ещё немного, и всё кончится. Русский рухнет в пропасть. А те, кто на том берегу, останутся отрезанными. Они не смогут переправиться обратно. И тогда вторая группа, которую Карим-Паша должен был отправить по его просьбе в обход, успеет перерезать им путь у Дараи-Шифо.

Сейчас ловушка должна была захлопнуться с одной стороны.

И тут шурави, висящий над пропастью, обернулся и начал стрелять.

Вспышки пистолета мелькали в темноте. Он палил наугад, не видя цели. Но пули свистели над головами, щёлкали по камням, и люди Хехада начали пригибаться. Тот, что резал канат, заработал медленнее. Обернулся на мгновение, чтобы посмотреть, откуда стреляют и не грозит ли ему опасность.

— Режь! — рявкнул Хехад. — Не отвлекайся!

Душман снова налёг на нож. Канат поддавался. Провис один раз. Потом второй. Потом натужно заскрипел.

И тут с того берега ударил пулемёт. Ударил длинной, прерывистой очередью. Трассеры вспыхнули в темноте и хлестнули по камням. Один из моджахедов вскрикнул и схватился за плечо. Остальные попадали на землю.

Тот, что резал канат, вдруг дёрнулся и упал, пригибая голову и страшась случайной пули.

Хехад выругался. Огляделся. Его люди лежали, вжимаясь в камни. Пулемёт продолжал бить — методично, очередь за очередью. Русские на том берегу опомнились и теперь прикрывали своего.

Хехад посмотрел на канат. Тот держался на нескольких жилах. Ещё немного — и лопнет сам. Но «немного» могло не хватить. Шурави приближался к берегу. Хехад видел: ещё чуть-чуть, и его вытянут.

Он сам бросился к креплению. Упал на колени. Зло отобрал нож у скукожившегося под огнем душмана. И принялся пилить канат.

Жилы лопались под лезвием одна за другой. Пули свистели над головой. Кто-то из его людей кричал, чтобы он поберёгся. Хехад не слушал. Он пилил. И когда последняя жила лопнула с глухим звоном, канат ушёл в темноту.

И Хехад сразу же обернулся, чтобы посмотреть, как шурави погибает в пропасти.

* * *

Канат беззвучно лопнул, и я упал вниз. Ветер взвыл в ушах. Перед глазами мелькнули звёзды, чёрные скалы, белая пена реки далеко внизу. А потом я ударился о что-то твёрдое.

Левая рука сама собой вцепилась в канат. Тот самый нижний левый трос старого моста, по которому я шёл в первый раз. Пальцы сжались мёртвой хваткой. Тело дёрнулось и закачалось над пропастью. Я тут же закинул правую руку на веревку, и я повис, тяжело дыша.

Ветер ударил в бок. Нижнюю часть тела подхватило вправо, я держался изо всех сил, чтобы не упасть.

Канат дрожал, натянутый моим весом. Остатки старого моста скрипели где-то сбоку.

Я попытался подтянуться, и тут же почувствовал, как что-то тянет меня вниз. Нога. Левая нога запуталась в обрывке перерезанного троса.

Тот самый канат, который рубили духи, теперь обмотался вокруг щиколотки и висел, как якорь. Снаряжение челнока — петли, веревки, — всё ещё было на мне. Оно неприятно давило на плечи. Стягивало грудь. Особенно больно впивалось в раненый бок.

Я попытался забросить свободную ногу на канат. Получилось не сразу. Ветер мешал. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний тросы, путались под руками. Я ухватился за одну из них, подтянулся, перекинул правую ногу через канат. И не удержал равновесия. Перекрутился, снова повис на веревке. Теперь я висел спиной вниз, зацепившись правой рукой и левым локтем. Одна нога на канате. Вторая всё ещё висела в путах.

Перестрелка продолжалась. С того берега бил пулемёт Громилы. С этого — отвечали духи. Пули свистели где-то высоко, и спереди и сзади трещали и хлопали выстрелы. Вспышки выхватывали из темноты рваные тени. Я не обращал на них внимания. Я достал нож.

В петлю челнока всё еще был продет трос. Он опутывал тело и ногу, мешал двигаться. Я начал резать.

Нож был острый, но верёвка — толстая, сплетённая из многих нитей. Каждое движение отдавалось болью в боку. Онемевшая от усилий рука дрожала. Я резал и считал: раз, два, три. Жилы лопались одна за другой.

«Зараза… В темноте не видно ни черта, — пришла в голову дурацкая мысль. — Надеюсь, правильный канат пилю. А то отрежу не тот. Потом засмеют».

На том берегу кричали. Я не разбирал слов. Только слышал голоса. Они были живы. Они всё ещё пытались меня вытащить.

Петля поддалась. Я перерезал последнюю жилу, и обрывок троса сполз по груди, освободил ногу, упал в пропасть. Я забросил вторую ногу на канат и повис, переводя дух. Ветер трепал волосы. Бок ныл. Руки дрожали. Но я держался.

Теперь нужно было перевернуться. Я схватился за очередную вертикальную верёвку, подтянулся и рывком перебросил корпус вверх. Сел на нижний канат. Он закачался. Меня снова потащило вправо, но я схватился за верхний. Да и страховочные оттяжки, которые держали с того берега, не дали упасть.

Я медленно, очень медленно потянулся на руках за верхний канат и нащупал ногой опору нижнего. И наконец смог забраться на оба. А потом — пошел.

Метр. Ещё метр. Руки скользили по старому, обветренному канату. Вертикальные верёвки мешали — приходилось перебирать их, обходить, перехватывать. Ветер бил в лицо. Сушил глаза и губы. Заставлял втягивать шею в плечи.

Но я шел.

Перестрелка затихала. Вспышки угасли. Духи, кажется, поняли, что я ухожу, и прекратили тратить патроны.

Я полз. Медленно. Неумолимо. Как машина. Переставлял руки. Подтягивал ноги. Дышал. Считал метры.

Страховачные веревки натянули. Третью, привязанную к остаткам челнока, тоже старались не тащить, а лишь держать в натяжении, чтобы я не сорвался.

Так я и сам не понял, как добрался до берега. Настолько я сосредоточился на движениях и том, чтобы бороться с ветром и не упасть, что не заметил — я уже добрался. Понял это лишь когда чьи-то руки схватили меня за плечо. Это был Громила. Его лицо было совсем близко — бледное в темноте, с выпученными от страха и напряжения глазами.

— Давай, Саня! Давай!

Он рванул меня к себе. Ещё чьи-то руки — Фокс, кажется, — подхватили за другую руку. Надир вцепился в предплечье. Меня схватили так, будто боялись, что, пусть я и прошел такой путь, но прямо сейчас еще могу сорваться и упасть в пропасть.

— Саня! Ты как⁈ Живой?

— Не ранили?

— На меня глянь!

— Пашка! — я услышал голос Саши.

— Тихо вы, ковчки, — проговорил я, аккуратно освобождаясь от схвативших меня рук. — Живой я. Живой.

— Па… Сашка… — Саша появился рядом. Глянул на меня, осекся. Прочистил горло. — Жив? — излишне скуповато и серьезно спросил он.

— Ну как видишь, — хмыкнул я. Потом стал медленно опускаться на землю, давая забитым мышцам отдых.

Сашка и Фокс попытались меня поддержать, но я их остановил.

— Нормально всё. Я сам.

— Вытащили! Ты гляди! Вытащили! — радовался Громила, схватив первого встречного сапера под мышку и трепая ему волосы своей большой пятерней.

— Товарища прапорщика так просто не убьешь, — хмыкнул Фокс, скрестив руки на груди.

— Скорее вы меня угробите, чем духи, — пошутил я.

Все вокруг рассмеялись.

— Кто из пулемета строчил⁈ — спросил я, вытянув шею.

Теперь все, кто был вокруг, вдруг замолчали. Громила, видя, что я смотрю на него, виновато отступил. Я увидел Горохова, сидевшего чуть поодаль и державшего на коленях пулемет.

Горохов на миг поднял на меня взгляд и тут же спрятал глаза.

— Объявляю вам благодарность, товарищ старший сержант, — проговорил я, поднимаясь. А потом добавил тише и с улыбкой: — Спасибо.

— Патронов всё. Нету, — как-то виновато сказал Горохов, прижимая пулемет к груди, словно ребенка.

— Да и черт с ними, — улыбнулся я.

— Хай теперь эту бандуру себе забирает! — рассмеялся Громила. — Заместо костыля! А мне автомат свой отдашь, понял⁈

— Пошел к чертовой бабушке, — разулыбался Горохов ему в ответ.

Пограничники и саперы, кто был рядом, дружно и немного нервно рассмеялись. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то спрашивал, не ранен ли я. Я не отвечал. Просто стоял, вслушиваясь в гудение собственных мышц.

Я был живой. Пока ещё живой.

Фокс принялся было помогать мне с узлами челнока, но я его остановил:

— Потом, Артем.

Я отстранил чью-то тянущуюся ко мне руку. И пошёл.

Надир стоял у края, там, где кончалась скала и начинался пологий спуск к тропе. Стоял так, будто сторонился всеобщего нервного веселья, что почувствовали остальные после боя.

Он видел, что я иду к нему. И не сдвинулся с места. Только подобрался, как зверь перед прыжком. Волкособы зашевелились у его ног. Ак-Тар поднял голову. Кара-Тар зарычал — тихо, предупреждающе.

Я с ходу схватил Надира за грудки. Рванул на себя. Он не сопротивлялся. Только поднял руку, приказывая псам не вмешиваться. Ак-Тар утробно зарычал. Кара-Тар еще и гавкнул. Оба напряглись, но остались на своих местах.

— Ты солгал? — холодно проговорил я.

— Саша…

— Когда они схватили тебя, — я смотрел ему прямо в глаза, — ты рассказал им, куда мы пойдём?

Смех тут же затих у меня за спиной. Никто будто бы не осмеливался издать ни звука, наблюдая за нами с Надиром.

— Клянусь, — он выдержал взгляд. — Я не говорил им. Ни про мост. Ни про кишлак. Ничего.

— Они нашли нас слишком быстро, Надир. Совершенно внезапно вспомнили про тропу, которой не пользуются много лет.

— Я не говорил, — повторил он. — Клянусь памятью моего племени. Клянусь Аллахом.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Где-то за моей спиной Громила что-то тихо сказал Фоксу. Тот не ответил.

— Я устал от того, что ты лжешь и не договариваешь, Надир, — сказал я.

Он выхватил нож настолько быстро, что единственное, что я успел сделать — это оттолкнуть его. Нож был тот самый, что Надир когда-то отдал мне, — с костяной рукоятью, в кожаных ножнах.

Отшельник оказался настолько ловок, что успел вытянуть его из ножен у меня за ремнем.

Пограничники тут же вскинули автоматы. Фокс тут же заорал: «Брось!» Гаврилов, Садыков, Зуев — стволы их автоматов вмиг уставились на Надира.

Волкособы вскочили. Кара-Тар оскалился. Ак-Тар припал к земле.

Мы с Надиром застыли друг напротив друга, уперлись взглядами.

— Я поклялся тебе, — проговорил он, а потом перехватил нож за клинок и протянул его мне рукоятью вперед. — Если считаешь, что я вру, — голос его едва заметно подрагивал, — убей меня прямо здесь. Я не сдвинусь с места. Я не подниму руки. Только скажи своим людям не трогать моих братьев.

Я молчал. Ветер трепал его арафатку. Надир смотрел мне в глаза и ждал.

Я опустил взгляд на нож. На лезвие, зажатое в голой ладони. Потом снова глянул на Надира.

— Убери, — сказал я.

Надир медленно опустил нож. Пограничники нехотя убрали автоматы. Громила выдохнул. Волкособы успокоились.

Я отвернулся. И встретился взглядом с Астафьевым. И задумался.

Лейтенант стоял у скалы. Бледный. Растерянный. Смотрел то на меня, то на Надира, то на остальных пограничников.

Я вздохнул.

— Товарищ лейтенант, — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы видели, как погибли ваши люди?