Волки в одно мгновение рванулись навстречу зверю. Молчаливые, быстрые, как две стрелы, выпущенные из лука.

— Бежим! — бросил Громила, глядя, как Кара-Тар и Ак-Тар задержали зверя.

Медведь остановился, замер, ревя на волкособов. Волкособы, вздыбленные, напряженные, остановились перед зверем, обгавкивая его. Стараясь отогнать.

— Давай назад… — бросил было я, а в следующее мгновение Кара-Тар кинулся на зверя.

Надир крикнул ему что-то на дари.

Волк вцепился медведю в шею, заставив гиганта подняться на задние лапы. Да так, что волкособ повис на нем, даже и не думая расцеплять челюстей. Ак-Тар тут же вгрызся в заднюю лапу чудовища.

Надир снова прокричал что-то на дари, а потом, подняв винтовку, смело пошел на медведя, держа его на прицеле.

— Э! Что он творит⁈ — крикнул Громила.

Надир не спешил стрелять. Явно боялся задеть волкособа.

Я, не теряя времени, вскинул автомат. Понимал, что отшельник не оставит своих волков. Что отступать уже поздно.

Медведь обнял Кара-Тара лапами, а потом просто отбросил, как тряпичную игрушку. Ак-Тара зверь будто бы и вовсе не замечал. Такая у него была крепкая шкура.

Кара-Тар отлетел в сторону, пискнул, ударившись о землю, но тут же вскочил на лапы. И тогда Надир выстрелил. Медведь, похоже, даже и не заметил попадания. Он встал на четвереньки и помчался к нам, попутно сбрасывая Ак-Тара с задней лапы.

Волки метнулись за ним, прыгая и пытаясь вцепиться в могучую спину медведя.

Громила вскрикнул, увидев, что зверь приближается. А потом взял и бросил в него свой пулемет. И побежал.

Я не успел даже крикнуть ему хоть что-то. Медведь оказался рядом так быстро, что мы с Надиром почти разом повалились на землю.

Громила не успел отбежать и пяти шагов.

Медведь настиг его, с ходу вцепился в спину и повалил. Огромная туша обрушилась на бойца, как каменная глыба, и Громила исчез под ней. Только ноги в стоптанных кедах дергались меж задних лап медведя. А потом Громила закричал. Кратко, но истошно. Я услышал, как под когтями медведя рвется его одежда.

И встал.

Волкособы трепали чудовище за бока и лапы, но тот почти не обращал на них особого внимания. Только изредка поднимал голову от Громилы и огрызался. Иногда пытался зацепить кого-нибудь из псов ударом мощной лапы.

Я вскинул автомат.

— Саша! — крикнул мне Надир, который еще не успел подняться.

Я выстрелил. Один, два, три методичных одиночных ушли в спину чудовищу.

Зверь дернулся, обернулся так, будто его разом ужалил целый рой пчёл. А потом, застыв в пол-оборота, заревел на меня, уставившись злым глазом.

Я знал, что рискую зацепить волков Надира. Знал, что шальная пуля может добить Громилу. И все равно выстрелил.

Очередь ушла ему в череп. Пули вошли над глазом, в висок, в скулу. Зверь взревел — страшно, захлёбываясь, — и начал заваливаться на бок. Лапы ещё скребли землю, когти рвали траву, но это была уже агония. Я выпустил весь оставшийся магазин. Двенадцать пуль, выпущенных почти в упор, легли достаточно кучно, чтобы сразить животное.

Я опустил автомат. Стало почти тихо. Слышалось лишь прерывистое дыхание волкособов, все еще рвавших умирающего зверя. А потом Громила застонал и закашлялся.

— Саня… — хрипел он.

Я бросился к нему. Перевернул на бок. Спина была в крови. Когти разодрали кожу от лопатки до поясницы — неглубоко, но страшно, широкими рваными полосами. Китель висел сзади клочьями. На плече — след от зубов: медведь всё-таки успел укусить Громилу, пока боец был под ним. Кость, кажется, цела, но рука висела плетью.

Надир опустился рядом. Сдёрнул с себя чапан, оторвал рукав рубахи и прижал к ране. Громила застонал. Потом вдруг открыл глаза и посмотрел на меня.

— Сука… Порвал так порвал… Мужики не поверят, когда расскажете…

Я смотрел на него. Он пытался как-то вымученно, как-то горько улыбнуться, но вышла гримаса боли. Зубы у него были в крови — видимо, прикусил губу, когда падал.

— Молчи, — сказал я. — Береги силы.

— Я и так берегу… Я ж пулемётчик… Мне много не надо… Только…

Он осёкся, закашлялся. Глаза его закатились. Но он остался в сознании. Просто замолчал. Громила дышал часто, ртом. Надир придерживал повязку на его спине, и я видел, как скомканный рукав быстро намокает кровью.

— Давай, — сказал я. — Поднимаем его на раз…

Мы подняли его. Громила висел на наших плечах, ноги заплетались, но он ещё пытался переставлять их. Мы пошли вниз по склону, туда, где нас ждали остальные. Путь до лагеря занял около получаса, и каждую минуту я ждал, что Громила потеряет сознание. Но он держался.

— Саня… — прохрипел он на середине пути.

— Что?

— А медведь… медведь точно сдох?

— Сдох. Молчи.

— Х-хорошо… — он закашлялся. С трудом сплюнул на собственные брюки красную, густую мокроту. — А то больно жирно ему будет… И меня подрать… и нашего козла…

Громила проговорил. Снова закашлялся, уронив голову.

— Надир, — позвал я, сквозь зубы.

— М-м-м?..

— Сколько ещё до твоего друга-лекаря?

Надир ответил не сразу. Он волок Громилу и одновременно смотрел куда-то в сторону гор, будто прикидывая путь.

— Ты хотел свернуть раньше, — сказал он. — Через горы. Не доходя до кишлака.

— Сколько?

— Если пойдём сразу, должны добраться к вечеру.

Я стиснул зубы. Подтянул руку Громилы, лежавшую на моих плечах.

Вечер — это долго. Слишком долго. Но другого пути не было. Оставалось только надеяться, что Громила выдержит дорогу.

— Тогда, как дойдем до наших, — сказал я. — Выдвигаемся сразу.

Надир мне ничего не ответил. Но я и без слов прочитал по его глазам то, о чем он мог бы думать сейчас.

«Только если Громила не умрёт раньше… — говорили его глаза. — Только, если он останется жить».

Мы подошли к кишлаку на закате.

Группа растянулась по тропе. Все устали. Страшно измотались на дороге. Казалось, сильнее, чем за все остальные дни пути.

Саша шёл сам, но его шатало, и Ковалёв то и дело подхватывал его под локоть. Горохов ковылял на костылях и матерился сквозь зубы при каждом шаге. Стоун плёлся на привязи, с кляпом во рту, и смотрел прямо перед собой. Громилу несли на салазках — он то проваливался в забытьё, то открывал глаза и бормотал что-то про медведя, который «точно сдох, а то придёт». Фокс шёл замыкающим.

Впереди показался Дараи-Шифо.

Это был крохотный кишлак. Несколько десятков глинобитных домов на склоне невысокого холма, мечеть с невысоким минаретом, огороды за низкими дувалами. Над крышами поднимался дым. Кишлак казался тихим. Даже безмятежным.

И я чувствовал, как его настроение контрастирует с мрачным напряжением в моей группе. Никто не боялся, нет. Скорее, все мрачно ждали, что будет дальше.

Мы не знали, как нас встретят. Не знали, кто здесь живёт. Не знали, можно ли доверять человеку, к которому мы шли.

— Дошли почти, — проговорил Фокс, устало снимая свою грязноватую панаму и утирая лоб.

— Почти, — сказал я. — Громила как?

— Держится.

— А остальные?

— На пределе.

— Ничего, — глянул я на него. — Последний рывок.

Потом я обернулся к остальным и сказал громче:

— Последний рывок, братцы. Скоро сможем отдохнуть. А сейчас — перекур три минуты.

Все принялись опускаться на землю, прямо там, где стояли.

Надир остановился чуть поодаль. Он смотрел на кишлак долгим, мрачным взглядом. Смотрел так, будто был совсем не рад, что Дараи-Шифо развернулся у него перед глазами. Так, будто внутренне был почему-то не готов оказаться здесь сейчас.

— Саша, — бросил он, глянув на меня. — Можно тебя на два слова.

Он отвёл меня в сторону. Остановился у старого, корявого дерева, росшего у тропы. Помолчал. Потом сказал:

— Идите сами. Я вас догоню.

Я нахмурился. Но повременил спрашивать.

— У меня здесь есть дела, — добавил Надир, опустив взгляд.

— Какие дела? — холодно спросил я.

— Нужно проверить тропу, — сказал он. — Убедиться, что за нами нет хвоста.

— Надир… — я покачал головой. — Мы чужаки в этом кишлаке. Мы не знаем, где искать твоего друга. Не знаем, чего ждать. Не знаем, согласится ли он помочь. Ты сам говорил: путь опасен, лекарь скрытный. Ты нужен нам там.

Надир не ответил, пряча взгляд.

— В чем дело? — продолжил я. — Ты рвался сюда сильней всех. А теперь отказываешься идти.

— Он поможет, — сказал Надир. — Скажите, что вы от меня. Этого хватит. — Он помолчал. — Его дом на северной окраине, у старой мельницы. Спросите Абдул-Хакима. Каждый знает.

Не ответив, я засопел.

— Я догоню. Через несколько часов. Или к утру, — пробурчал Надир.

Он говорил спокойно, но я видел: Надир вдруг сделался скрытным и еще более немногословным. Угрюмым, как старый пень. Что-то не давало ему покоя.

— Ты что-то знаешь? Там может быть опасно? — кивнул я на кишлак.

— Нет, — покачал он головой. — Кишлак маленький. Молодых мужчин немного. Их Мулла всегда сторонился войны. Потому Абдул-Хаким и…

Он осёкся. Поджав зубы, отвернулся.

Я вздохнул.

— Ты сейчас очень нужен моим людям, Надир, — проговорил я серьезно. — Но уговаривать я не стану. На это нет времени. Громиле становится хуже. Потому я просто спрошу. Один раз.

Надир облизал обветренные губы. Сглотнул.

— Ты идёшь или нет? — закончил я.

— Я догоню вас…

— Да или нет?

— Нет, — выдохнул Надир.

— Я тебя понял, — проговорил я и направился к своим людям.

Мы вошли в кишлак, когда солнце уже коснулось гор.

Дараи-Шифо встретил нас тишиной. Особенной, настороженной тишиной, какая бывает только в местах, где чужаков не ждут.

Узкая улочка, глинобитные дувалы, покосившаяся мечеть с невысоким минаретом. Пахло дымом, сухим навозом и чем-то пряным — не то специями, не то лекарственными травами.

Местные заметили нас сразу. Женщина, набиравшая воду у колодца, бросила ведро и скрылась за дувалом. Двое мужчин, сидевших на корточках у чайханы, замолчали и проводили нас долгими, цепкими взглядами. Мальчишка-подросток, гнавший осла, замер на месте и так и стоял, пока мы не прошли мимо. Никто не окликнул. Никто не вышел навстречу. Мы шли, и тишина сгущалась вокруг нас, как вода.

Я вёл группу к северной окраине, туда, где, по словам Надира, стоял дом лекаря. Фокс шагал рядом, держа автомат наготове. Ковалёв и Садыков несли салазки с Громилой. Остальные растянулись цепочкой. Громила то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Один раз он открыл глаза и спросил, где мы. Я ответил: «У лекаря». Он кивнул и снова закрыл глаза.

Дом лекаря стоял на отшибе, у старой, давно заброшенной мельницы. Небольшой, глинобитный, с плоской крышей. Рядом — огород, засаженный какими-то травами. Запах здесь был гуще — мята, полынь, ещё что-то горьковатое. Дверь была приоткрыта.

Ни ворот, ни калитки не было, потому я велел остальным подождать на дороге, а сам вошел во двор и постучал в дверь.

Сначала ответом мне стала тишина. Потом за дверью послышались шаги, и на порог вышел мужчина.

Он был примерно одного возраста с Надиром — лет сорока пяти. Короткая тёмная борода с проседью, внимательные, чуть усталые глаза. Одет в простой, но чистый чапан. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами — такие руки бывают у людей, которые привыкли работать с мелкими предметами. С травами. Или с иглой.

Увидев меня и остальных перед входом в его двор, мужчина замер. Глаза его расширились. Он быстро заговорил на дари, размахивая руками — видимо, пытался объяснить, что мы ошиблись дверью, что ему нечего нам предложить, что он простой человек и не хочет неприятностей.

— Абдул-Хаким? — спросил я.

Мужчина округлил глаза и быстро-быстро отрицательно замотал головой.

— Мы не враги, — сказал я. — Мы пришли от Надира.

Он замер. Рука, которой он только что махал, застыла в воздухе. Он посмотрел на меня. Потом вытянул шею и глянул вдаль, на остальных. И заговорил по-русски — с сильным акцентом:

— Надир? Вы от Надира?

— Да.

— Он с вами?

— Нет.

Что-то мелькнуло в его глазах. Это что-то показалось мне странным облегчением пополам с тревогой. Словно он ждал этого разговора, но не был к нему готов.

Он снова взглянул на остальных поверх моего плеча.

— Вы пришли, потому что у вас раненый? — спросил он.

— Да, — кинул я. — Меня зовут Сашей Селиховым. Нам нужен лекарь. Срочно. За помощь мы вам заплатим.

Мужчина сразу изменился. Страх ушёл, уступив место деловой собранности.

— Заносите, — сказал он. — Быстро. Туда, — он указал на топчан у стены.

Я дал остальным сигнал и группа медленно стала заходить во двор. Громилу тут же понесли к дому.

— Осторожно, не трясите, — суетился Абдул-Хаким вокруг салазок. — Рана глубокая?

— Не очень. Но с него кожу сняли. Это был медведь, — сказал я. — Когти и зубы.

Лекарь кивнул, будто услышал что-то обыденное. Подошёл к Громиле, лежащему боком, и аккуратно приподнял повязку. Помочил языком. Потом обернулся ко мне:

— Нужна горячая вода. Чистая ткань. И ещё — у меня мало бинтов. Если есть — несите.

Я кивнул Фоксу. Тот вышел. Лекарь тем временем уже доставал с полок какие-то склянки, горшочки, пучки сухих трав. Движения у него были быстрые, точные — видно, что он делал это тысячу раз.

— Надир рассказал вам про меня? — спросил он, пока его быстрые руки колдовали над склянками, смешивая что-то в горшочке.

— Да, — кивнул я.

— А… — лекарь на мгновение остановился, отвернулся от стола и глянул на меня. — А где он? Он придёт?

Я глянул на Громилу, застонавшего, сжимаясь на топчане.

— Не знаю.

Лекарь снова задвигался, но я заметил: плечи у него напряглись. Он что-то знал. Что-то, чего не договаривал. И это «что-то» было связано с Надиром.

* * *

Надир сидел у костра и смотрел в огонь.

Ночь прошла, но легче ему не стало. Он не сомкнул глаз — мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Он знал, что должен пойти в кишлак. Знал, что Громила умирает. Знал, что только Абдул-Хаким может помочь. Но каждый раз, когда он представлял себе эту встречу, внутри у него всё сжималось.

Впервые в жизни Надиру стало мерзко от себя самого. Мерзко за то, что он решился сказать Селихову правду. За то, что испугался входить в кишлак. За то, что выдумал какие-то «дела», чтобы не встречаться с Абдул-Хакимом.

Волки лежали рядом. Ак-Тар спал, положив морду на лапы. Кара-Тар бодрствовал — уши стояли торчком. Волкособ смотрел по сторонам и изредка принюхивался. Надир провёл рукой по его жесткому, маслянистому загривку. Пёс прижался к ноге и тихо заскулил.

— Знаю, — сказал Надир. — Знаю.

Он вспомнил лицо Селихова там, на тропе. Прапорщик смотрел на него и ждал ответа. Он не давил. Не уговаривал. Просто ждал ответа на свой вопрос. И от этого Надиру было ещё тяжелее.

Надир понимал, почему Селихов не верит ему до конца. Он снова недоговорил. Снова спрятал правду за словами. Снова оставил себе путь к отступлению. Он делал так всю жизнь.

Сначала — когда уехал из кишлака и не вернулся вовремя. Потом — когда не смог защитить племя. Теперь — когда не мог признаться даже самому себе, зачем он тащил этих людей через горы.

Раздались чьи-то шаги. Надир поднял голову. Волки насторожились, но не зарычали — значит, свои. Из-за деревьев вышли Фокс, Ковалёв и Садыков. Фокс нес в руках пустой, свёрнутый мешок. Снайпер остановился первым. Посмотрел на Надира, на костёр, на волков.

— Вот ты где, — сказал он.

— Как вы меня нашли? — спросил Надир.

Фокс присел на корточки. Протянул руки к огню.

— Дым выдал. Мы тебя обыскались. Лекарь послал за травами. Какими-то редкими. Мы второй час по лесу бродим, ничего не можем найти.

— Какими? — спросил Надир.

Фокс назвал. Надир молча встал. Подошёл к своему мешку, порылся в нём.

— Значит, — проговорил он при этом, — и без меня справились. Нашли Абдул-Хакима.

— А куда ж деваться? — пожал плечами Фокс.

Надир достал несколько пучков — сушёных, аккуратно перевязанных бечёвкой. Протянул Фоксу.

— Держи.

Фокс взял. Посмотрел на травы, потом на Надира. Сунул пучки в мешок.

— Ты чего тут сидишь? Почему не пришёл?

— Были дела.

— И что? Доделал? — недоверчиво спросил Фокс.

— Да.

Фокс вздохнул. Поднялся. Отряхнул колени.

— Ладно. Не моё дело. Травы у тебя есть — уже хорошо. — Он помолчал. — А в кишлак ты идёшь или как?

Надир посмотрел на него. На Ковалёва и Садыкова, которые стояли чуть поодаль и молчали.

А потом решился.

— Иду, — сказал он.

Фокс кивнул. Развернулся и пошёл обратно. Ковалёв и Садыков двинулись за ним. У костра остался лишь Надир.

Фокс быстро заметил, что он не сдвинулся с места.

— Ну ты чего?

Надир не ответил. Встал, затушил костёр. А потом опустился рядом с волками.

— Идёшь? — снова спросил Фокс. — Нам поторапливаться надо.

— Сейчас, Фокс. Подожди минутку.

Кара-Тар, видя, что хозяин куда-то собирается, встал, стараясь поймать взгляд Надира. Наверное, сейчас он даже завилял бы хвостом, чтобы привлечь его внимание.

Но волкособы никогда этого не делали. Надир не знал — то ли это не в их природе, то ли они слишком гордые, чтобы так унижаться перед человеком. Пусть даже человек этот их брат.

Надир положил пятерню на большую голову Кара-Тара. Потрепал ему уши. Потом взял Ак-Тара, спокойно лежавшего рядом, за морду, положив её себе на ладони. И приложился лбом ко лбу волкособа. Зашептал.

Когда он закончил, Ак-Тар тоже поднялся и засеменил куда-то прочь, в лес. Фокс и остальные с удивлением наблюдали за этой странной картиной.

Когда Надир отправился к Фоксу, Кара-Тар остался стоять на месте. Ещё несколько мгновений волк потоптался на месте в какой-то нерешительности. А потом последовал за Ак-Таром.

— Не берёшь псов с собой? — спросил Фокс.

— Нет. Не хочу пугать людей в кишлаке, — солгал Надир.

— Всегда было интересно, — хмыкнул Фокс, когда они отправились к кишлаку. — Как ты умудрился их надрессировать, что они понимают такие команды?

— Никак, — ответил Надир. — Не было никаких команд. Просто я попросил Ак-Тара присматривать за братом. И всё.

* * *

Утро в доме лекаря выдалось тихим.

Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, рисовало на глиняном полу бледные полосы. Пахло сушёной мятой, горьким дымом очага и чем-то лекарственным.

Громила спал на топчане у стены. Ему зашили раны, перевязали спину и плечо. Раны больше не кровоточили. Лекарь дал ему выпить какой-то отвар, после которого Громила заснул спокойным, тихим сном.

Саша сидел рядом, привалившись спиной к стене. Глаза у него были открыты, но он молчал. Лекарь и его не обделил своим вниманием. Вчера перед сном повторил иглоукалывание, похожее на то, которое делал Надир. А потом дал какие-то самодельные пилюли.

Горохов устроился на полу, вытянув ногу, и тоже дремал. Абдул-Хаким уже несколько раз промывал ему раны и делал перевязку. Вскоре подойдёт время для очередной процедуры.

Сапёры расположились во дворе — кто у костерка, кто просто на земле, подстелив плащ-палатки. Стоун сидел в углу, связанный, и смотрел на всех с выражением холодного, отстранённого любопытства.

Абдул-Хаким суетился у очага. Он то и дело подбрасывал щепки, помешивал что-то в котелке, переставлял склянки на полке. Движения у него были быстрые, но какие-то дёрганые. Мне казалось, он ожидает беды. Я заметил, что он старается не смотреть на дверь. Или, наоборот, ждёт, когда она откроется.

Дверь открылась. Вошёл Надир. За ним, пригнув головы, зашли Фокс и Ковалёв.

Абдул-Хаким замер. Рука его, тянувшаяся к очередной склянке, застыла в воздухе. Он смотрел на Надира. Надир смотрел на него. Между ними повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

А потом лекарь заговорил. Слишком быстро. Слишком громко. Он шагнул к Надиру, раскинул руки и заключил его в объятия. Надир стоял неподвижно.

— Надир! Брат мой! Сколько лет! — Абдул-Хаким отстранился, держа Надира за плечи. — Я уже думал, ты не придёшь. Думал, случилось что-то. Времена такие — сам знаешь. Люди пропадают. А ты здесь. Живой.

Надир помолчал.

— Здравствуй, Абдул-Хаким, — выдавил он. — Я тоже рад, что ты жив.

— Аллах пока хранит! — разулыбался лекарь.

— Ну как? Закончил свои дела? — проговорил я, поднимаясь с небольшой табуретки, стоявшей недалеко от очага.

Надир мрачно глянул на меня.

— Закончил.

— А что были за дела? — Абдул-Хаким отстранился, быстро направился к небольшому столику, стоящему чуть в стороне. — Надеюсь, всё закончилось хорошо? О Аллах! Столько лет мы не виделись! Давайте же отпразднуем! У меня где-то тут был чай! Лучший чай во всём Тахаре!

— Я смотрю, — проговорил я, глядя не на лекаря, а на угрюмого, словно туча, Надира, — я смотрю, ты очень рад видеть Надира.

— Рад? Да не то слово! — рассмеялся Абдул-Хаким, переливая воду в небольшой солдатский котелок. — Мы с ним росли вместе! Пока он, хе-хе, не ушёл служить в армию!

Надир никак не отреагировал на слова лекаря. Он так и стоял на пороге, как-то безвольно опустив руки.

— Трава, что ты просил… — заговорил было Фокс.

— Да-да… — заторопился ответить Абдул-Хаким, — положи там, добрый шурави. Не хочешь ли чаю? У меня хватит на всех! Можем пойти на улицу, я угощу каждого!

Хаким явно нервничал. Явно суетился и совершенно точно не хотел оставаться один на один со своим другом. Я видел это, как ясный день.

— Да нет, спасибо, — пожал плечами Фокс. — После вашего чая пить хочется. — Потом он со значением глянул на меня. Видимо, тоже что-то почувствовал. — Товарищ прапорщик, если что, я на улице.

— Хорошо, — проговорил я.

Фокс вышел, стараясь протиснуться между стеной и неподвижно стоящим Надиром.

— Слава Аллаху, что ты пришёл! Я ж думал, ты погиб где-нибудь в горах! — не успокаивался лекарь, разыскивая свой чай.

— Вы не навещали друг друга, раз такие друзья? — спросил я.

— Нет-нет! Как навещать? — развёл лекарь своими длинными руками. — По мосту не пройти. У реки — плохие люди. Задают плохие вопросы. Опасно! Я даже не знаю, как вы смогли прийти! Аллах хранил, не иначе!

Он достал какой-то котелок, открыл, понюхал. Стал судорожно насыпать содержимое в небольшой чайник.

— А ведь я боялся! Часто молил Аллаха, чтобы ты, Надир, остался живой!

— Неужели? — холодно спросил Надир.

— Клянусь душой моей матери! — глянул на него лекарь и повернулся ко мне. — Мы ж с Надиром последние нашего племени. С детства вместе! Помнишь, Надир, как мы мальчишками бегали к реке? — продолжал лекарь. — Отец твой нас ловил и за уши таскал. Великий был человек. Мир его праху. Ты на него похож.

Я смотрел на них. Что-то было не так. Лекарь не просто нервничал. Он был в полнейшем ужасе. Он смотрел на Надира и одновременно — мимо него. Его руки, ловко работавшие с чайником и пиалами, чуть подрагивали. Да. Он боялся. Смертельно боялся. И прятал этот страх за суетливым, натужным дружелюбием.

Надир слушал молча. Его лицо было каменным. Только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались.

— Очень хорошо, что ты помнишь моего отца, — вдруг сказал он тихо.

— Конечно! — лекарь улыбнулся, но улыбка вышла дёрганой, неестественной. — Как забыть? Видит Аллах, он был мудрым старейшиной. Все его уважали. Ты пошёл в него. А мать — добрая женщина. Самая добрая из тех, кого я знавал! Я часто молю Аллаха, чтобы он упокоил их души. Они…

— Вот как, — перебил его Надир. — Ты говоришь, что чтишь их?

Я глянул на суровое лицо Надира. В глазах его стояла холодная ярость.

— Надир… — шагнул я к нему. Надир, казалось, не обращал на меня никакого внимания.

Абдул-Хаким остолбенел, держа в руках пиалу. Горохов с Сашей настороженно переглянулись.

— Говоришь, что молишься за них, так?

— Надир, — уже холоднее и строже позвал я.

— Надир, я… — испуганно залепетал лекарь и добавил что-то на дари.

— Но каждое твое слово яд. И ложь, — покачал головой Надир. — Ты не заслуживаешь жить, пёс…

Когда Надир выхватил свой нож, я уже стоял между ним и лекарем.

Саша неловко поднялся на ноги. Горохов, матерясь, зашипел от боли, хватая свои костыли.

Абдул-Хаким с грохотом ударился поясницей о стол, будто бы пытаясь забиться куда угодно, лишь бы дальше от Надира.

— Надир, — проговорил я, глядя ему прямо в глаза, — опусти нож.

— Только когда кровь этого шакала окропит его лезвие… — прошипел Надир.

Абдул-Хаким аж всхлипнул. Горохов стукнул по глиняному полу костылями, когда поднялся.

— Ты в своём уме, Надир⁈ — крикнул он.

— Он нужен, — покачал я головой. — Я не позволю.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Надир.

— Понимаю. Но он нужен.

— Ты не хотел сюда идти! Это не твоё дело! — крикнул Надир, шагнув ко мне.

— Я не позволю его убить.

Саша, несколько мгновений стоявший в полнейшем непонимании, схватил с пола кочергу.

Надир напряг челюсть. Его ноздри раздулись от гнева. Он обвёл всех в комнате взглядом.

— Н-е-е-е-т… Ты не имеешь права отбирать у меня мою месть, Селихов, — покачал головой Надир медленно. — Никто не давал тебе такого права… Я уже всё решил…

— Я не хочу причинять тебе вреда, — качнул я головой. — Но если придётся…

Я не договорил. Просто не успел.

В одно мгновение Надир просто стоял на месте, напряжённый, как пружина, а в следующее мгновение бросился на меня, сжимая в руке свой изогнутый клинок.