— Он говорит, — начал переводить Хаджи, — что во всём виноваты вы. Если бы не шурави, его брат был бы жив. Если бы не вы, кишлак жил бы спокойно. Если бы не вы, Карим-Паша не пришёл бы сюда. Вся беда — от чужаков.

Я выслушал. Потом кивнул.

— Он прав, — сказал я.

Хаджи замер с открытым ртом. Джавед нахмурился, явно не понимая.

— Переведи, — сказал я Хаджи. — Скажи ему: да, если бы нас здесь не было, Сабир, возможно, был бы жив. Я это признаю.

Хаджи перевёл. Джавед моргнул. Он явно не ожидал такого ответа. Его друзья переглянулись.

— А теперь спроси у него, — продолжил я, — зачем Сабир пошёл к Карим-Паше?

Хаджи спросил. Джавед ответил коротко и даже резко.

— За защитой, — перевёл Хаджи. — Чтобы прогнать вас.

— И Карим-Паша выслушал его? Принял как гостя?

Джавед молчал.

— Спроси, — глянул я на Хаджи Абдуллу.

Хаджи чуть-чуть помедлил, но спросил. Джавед отвёл взгляд. Я заметил, как его рука сжалась в кулак.

— Карим-Паша поставил его на колени и расстрелял, — сказал я. — Без суда. Без причины. Твой брат пошёл к нему как к защитнику, а он убил его. И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что во всём виноваты мы?

Хаджи перевёл. Его голос звучал глухо, но слова падали в тишину, как камни в спокойную воду. Джавед поднял голову. Его глаза блестели. Он что-то сказал — тихо, почти шёпотом.

— Он говорит, что если бы не вы, Сабиру незачем было бы идти к Паше, — перевёл Хаджи.

— Сабир сам сделал выбор, — ответил я. — Он выбрал сторону. Карим-Паша выбрал его казнить. Где здесь моя вина? В том, что я пришёл за помощью к лекарю? В том, что мои люди были ранены? Или в том, что твой брат ненавидел советских людей, а потому взял оружие и ушёл?

Джавед молчал. Его друзья переглядывались. Один из них держал ружьё. Явно занервничав, он переложил ствол с одной руки на другую. Я видел, как он колеблется. Видел, как напряжены плечи второго, того, кто пришёл сюда с ножом. Они ждали. Ждали, что скажет им Джавед. Прикажет ли схватить нас?

Джавед молчал. Он опустил взгляд, поджал губы. Я буквально видел, как он колеблется. Парень несомненно осознавал, что начнётся, если он прикажет своим людям вступить с нами в драку.

В таком случае бой в кишлаке начнётся ещё раньше, чем сюда придёт Карим-Паша.

Возможно, идя сюда, чтобы перехватить меня и Хаджи, он действительно задумал схватить или убить нас. Но теперь не решался этого сделать.

— Спроси у него, — глянул я на Хаджи, — зачем он пришёл? Чего он хочет? Хочет напасть на нас? Хочет убить меня? Он действительно считает, что тогда всё кончится?

— Он зол, — не сразу ответил Хаджи. — Не нужно дразнить его.

— Спроси, Хаджи. Пожалуйста.

Хаджи помедлил ещё немного и, наконец, спросил.

Как я и ожидал, Джавед не ответил. Только сильнее нахмурился и быстро-быстро заморгал. А вот его люди занервничали ещё сильнее: один сжимал и разжимал руку на рукояти ножа, сидевшего за кушаком. Другой взял ружьё в обе руки, чтобы проще было вскинуть, если закрутится. Третий же без конца поглаживал свою короткую тёмную бороду, заложив палец свободной руки за кушак, поближе к ножу.

Краем глаза я видел, как остальная троица, стоящая у нас с Хаджи за спинами, напряжённо переглядывалась.

— Я знаю, что у тебя есть люди, — нарушил я тишину, когда Джавед ничего не ответил. — Знаю, что вы вооружены. Когда придёт время, вам тоже придётся выбирать, на чью сторону встать. И каким бы ни был этот выбор, я поступлю в соответствии с ним.

Хаджи перевёл. Джавед стал мрачен, как грозовая туча. Его лицо окаменело. Он, наконец, поднял взгляд. Теперь Джавед стоял и смотрел на меня, и я видел, как в нём борются гордость и растерянность.

— Идём, — сказал я Хаджи.

И шагнул вперёд.

Хаджи замер на мгновение, потом двинулся следом. Я шёл прямо на Джаведа. Пять шагов. Четыре. Три. Его друзья напряглись. Тот, что с ружьём, вскинул голову. Тот, что с ножом, сжал рукоять так, что побелели костяшки. Последний тоже положил руку на рукоять ножа. Но Джавед не двигался. Он стоял на месте, глядя мне в глаза. Два шага. Один.

Я остановился вплотную к Джаведу. Мы стояли лицом к лицу. Я видел его воспалённые глаза, его сжатые, обветренные губы. Его раздувающиеся при каждом вдохе ноздри. Он дышал тяжело, как после долгого бега. Его люди замерли.

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. И он моего не выдержал.

И отступил.

Отступил медленно. Словно каждое движение давалось ему с огромным трудом. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Его друзья, помедлив, расступились тоже. Я прошёл мимо. Хаджи за мной. За нашими спинами осталась тишина. Никто не окликнул ни меня, ни Хаджи Абдуллу. Никто не бросился следом. Только ветер шумел, облизывая старые глинобитные стены плотно стоящих саклей.

Мы вышли из переулка. Солнце ударило в глаза. Я зажмурился на мгновение и пошёл дальше.

* * *

Хаджи вышел из переулка, и солнце ударило ему в глаза. Он зажмурился на мгновение, а, когда открыл глаза, Селихов уже шагал впереди.

Прапорщик шёл молча, не оборачиваясь, и Хаджи вдруг подумал, что этот человек только что стоял лицом к лицу с шестерыми вооружёнными людьми и даже не взялся за автомат. Он просто прошёл сквозь них. Прошёл, как нож сквозь масло. Просто заставил Джаведа отступить.

Одним только своим взглядом.

«Откуда в этом молодом мужчине столько решимости? — подумалось Абдулле. — Откуда в нём такое умение владеть собственной душой? Не давать ей брать верх над разумом?»

Хаджи знал многих молодых воинов. Видел много молодых солдат. Они бывали разными. Иногда находились среди них отчаянно смелые. Иногда настолько глупые, что забывали о цене собственной смелости. Чаще всего и те и другие гибли на войне.

Встречал Хаджи и других людей, старых, бывалых, умудрённых опытом. Умудрившихся за годы своей жизни обуздать собственные эмоции. Хаджи сам был таким.

Но никогда Абдулла не видел молодого человека, подобного прапорщику Селихову. Никогда не видел он человека его возраста, способного на то, что показал ему этот шурави за последние несколько дней.

Способного холодно мыслить. Способного сплотить людей с той лёгкостью, с которой иные пастухи принуждают стадо вернуться в стойло.

Это пугало Хаджи. Пугало и казалось каким-то странным. Неестественным. Будто этот молодой человек, с холодным, оценивающим взглядом старца, и сам был неестественным.

«Дагдар, — почему-то подумал вдруг Хаджи. — Воин-чужак из легенд. Воин из другого мира. Воин-мститель, который приходит во время войны».

Эта мысль почему-то засела глубоко в разум Хаджи. И почему-то не давала ему покоя.

Он не мог понять, что чувствует. Уважение? Раздражение? Странную тревогу?

Он злился на Селихова. Злился за то, что тот был прав. За то, что он, Хаджи, проиграл ему в поединке. За то, что теперь он, воин и пуштун, шёл следом за чужеземцем, как собака за хозяином. Но ещё больше он злился на себя. За то, что не смог предотвратить то, что сейчас происходило с его кишлаком.

Они вышли на северную окраину селения, и Хаджи замер.

Здесь, на небольшой площади у старой чинары, было многолюдно. Это все те, кто не мог сражаться и держать оружие, покидали их кишлак.

Женщины с узлами на головах, дети с испуганными лицами, старики, опирающиеся на палки, — все двигались к тропе, уходящей в лес.

Одна женщина тащила за руку двух малышей и кричала на третьего, который отстал и теперь бежал, спотыкаясь. Другая, совсем старая, сидела на земле и не могла подняться — двое мужчин помогали ей встать. Мальчишки гнали коз, и животные упирались, блеяли, не хотели уходить.

Крики, плач, суета — всем этим буквально полнилась площадь под старым деревом.

Хаджи смотрел на это, и что-то внутри у него сжималось. Он знал этих людей.

Вот старуха Гульбехар — она жила через два дома от него. Вот молодая Фатима, вдова, с тремя детьми. Вот Абдул-Латиф, старый охотник, который уже не может держать ружьё. Они уходили. Бросали свои дома. Потому что скоро, очень скоро здесь будет бой. Потому что он, Хаджи Абдулла, дал слово шурави и повёл людей за собой.

Он вдруг вспомнил жену. Фатиму. Как она умирала. Как он держал её за руку и ничего не мог сделать. Тогда он тоже был беспомощен. И сейчас, глядя на уходящих женщин и детей, он чувствовал то же самое — беспомощность. Гнев. И стыд.

Селихов стоял рядом и молчал. Его лицо было спокойным. Хаджи не понимал этого спокойствия. Как он может стоять и смотреть на всё это? Как он может не чувствовать вины? Ведь если бы не шурави, ничего бы не случилось. Если бы не они, Сабир был бы жив. Если бы не они, кишлак жил бы своей обычной жизнью.

Но Хаджи знал: это неправда. Карим-Паша пришёл бы рано или поздно. Он уже уничтожил племя отшельника Надира. Он уже сеял раздор и смерть в других близлежащих селениях. Он уже убивал тех, кто ему не подчинялся. Рано или поздно он добрался бы и до Дараи-Шифо. И тогда у них не было бы шурави, которые готовы сражаться рядом с ними.

Он заставил себя отвести взгляд от уходящих. Огляделся.

Мулла Саид стоял у тропы. В руках он держал Коран, завёрнутый в зелёную ткань. Он поднимал книгу над головой и что-то говорил — благословлял уходящих. Его голос был тихим, но люди, проходя мимо, кланялись, касались края ткани, шептали молитвы.

Рядом с муллой стояли старейшины. Гуль Мохаммад что-то тихо говорил каждой семье, клал руку на головы детям. Абдур-Раззак распоряжался, кому идти первым, махал рукой, кричал на замешкавшихся. Мир Вайс поддерживал старуху, которая едва стояла на ногах.

Хаджи тронул Селихова за плечо и кивнул в сторону муллы. Они двинулись через толпу.

Мулла заметил их первым. Его лицо, до этого отстранённо-торжественное, стало жёстким. Он знал, зачем пришёл Хаджи. И не хотел этого разговора.

— Ты всё ещё стоишь на своём? — спросил мулла, когда они подошли ближе.

— Да, — ответил Хаджи.

Мулла вздохнул. Он передал Коран одному из юношей, стоявших рядом, и скрестил руки на груди.

— Зачем ты пришёл, Хаджи Абдулла? Чего ты хочешь? Ты уже сделал достаточно, чтобы война пришла в наш дом.

Хаджи глянул на Селихова.

— Спроси у него о мечети, — напомнил прапорщик невозмутимо.

Хаджи вздохнул.

— Нам нужен опорный пункт, — выдохнул Хаджи, немного помедлив. — Прапорщик Селихов, — он указал на шурави взглядом, — просит разрешения использовать для этого мечеть.

Старейшины принялись переглядываться. Мулла Саид просто стоял, не сводя взгляда с Хаджи.

— Ты втянул нас в войну, Хаджи. Войну, которую мы не можем выиграть. Карим-Паша силён. У него люди, оружие, лошади. А у нас — горстка крестьян со старыми ружьями и чужаки, которые принесли беду на нашу землю. А теперь ты ещё хочешь отнять у нас то последнее, что осталось? Ты хочешь отнять у нас дом Аллаха?

— Ничего уже не повернуть вспять, — покачал головой Хаджи, — Карим-Паша скоро будет здесь. И нам придётся защищаться. А для этого — нужно организовать оборону у мечети. Построить там баррикады, организовать огневые…

— Карим-Паша не пришёл бы сюда, если бы не они! — вмешался старейшина Абдур-Раззак. Он подошёл к мулле и встал рядом. Его лицо было злым. — Ты сам слышал, что сказал лекарь! Паша идёт за шурави! Если мы не будем мешать ему, он пройдёт мимо!

— Ты правда в это веришь? — разозлился Хаджи, посмотрев на старейшину. — Ты думаешь, он просто пройдёт? Ты думаешь, он не захочет наказать нас за то, что мы приютили чужаков? Ты думаешь, он не захочет забрать наш урожай, наших лошадей, наших женщин?

Абдур-Раззак открыл рот, но ничего не сказал.

— Трое наших уже мертвы, — продолжал Хаджи. — Они пошли к Паше за защитой. Они верили ему. И он расстрелял их, как собак. Если мы не будем сражаться, он убьёт остальных. Убьёт всех.

— Это только слова, — покачал головой мулла. — Ты не знаешь этого наверняка.

— Я знаю, — раздался голос.

Все обернулись. Гуль Мохаммад, самый старый из старейшин, поднялся со своего места. Он опирался на посох и смотрел на муллу своими выцветшими глазами.

— Я знаю, — повторил он. — Я видел, что Карим-Паша сделал с другими. Он не прощает. Он не забывает. Если мы не будем сражаться, мы погибнем. Хаджи прав.

Старейшина замер на мгновение. Опустил взгляд, поджав губы. Хаджи видел, что он хочет сказать ещё что-то, но чтобы выдавить из себя эти слова, старику приходится прилагать очень серьёзные усилия.

— Нужно позволить им организовать оборону у мечети, — наконец выдохнул Гуль Мохаммад.

Мулла побледнел. Абдур-Раззак возмущённо качнул головой. Но тут поднялся и Мир Вайс. Он молча встал рядом с Гуль Мохаммадом. Потом заговорил:

— Разве вы не видите, Мулла? Война уже здесь. Все это время мы наивно полагали, что огонь и меч минуют наш дом стороной. Но… Но я знал. Давно знал, что рано или поздно этому суждено случиться. Наша земля горит, Мулла Саид. Люди убивают друг друга. Люди убивают шурави. И от этого нам никуда больше не деться.

— Спасибо вам, Мир Вайс, — поклонился Хаджи.

Старейшина же не ответил на его поклон. Лицо его сделалось скорбным, и он отвернулся.

Однако теперь на стороне Хаджи было двое старейшин из трёх.

Мулла долго смотрел на них. Потом опустил глаза.

— Я не могу запретить вам сражаться, — сказал он тихо. — Но я не благословляю эту войну.

— Этого достаточно, — ответил Хаджи. — Спасибо.

Он развернулся и пошёл прочь. Селихов двинулся следом. Они остановились у старой чинары. Поток людей почти иссяк. Последние женщины с детьми скрывались за поворотом тропы. Хаджи смотрел им вслед.

— Ты понимаешь, — проговорил он Селихову негромко, — что если мы проиграем, им некуда будет возвращаться?

Селихов посмотрел на него.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому мы не проиграем.

Хаджи повернулся к нему. Его настроение всё ещё было мрачным, но он чувствовал, что в душе его больше нет злости. Теперь там теплилось что-то другое. Может быть, смирение. А может быть, решимость.

— Ладно, идём, — сказал Селихов. — У нас ещё много дел.

* * *

Надир сидел на холодном камне и смотрел на дорогу.

Рассвет следующего дня только-только разгорелся, и небо на востоке было розовым. Казалось почти прозрачным.

Воздух был колючим, влажным от ночной росы, и Надир плотнее закутался в плащ-палатку. Винтовка его лежала на коленях, старая, но ухоженная, снабжённая боевыми патронами для охоты на людей. Он машинально провёл пальцами по цевью — дерево было гладким, отполированным годами.

Кара-Тар лежал у его ног, положив морду на лапы. Перевязанная лапа явно всё ещё болела, но пёс держался спокойно. Ак-Тар сидел чуть поодаль, на краю скального выступа, и смотрел вниз, в долину. Его уши то вставали торчком, то прижимались к мохнатой голове — он слушал лес.

Рядом, на корточках, сидели Рашид и старый Фарук. У их ног стояла плетёная клетка с почтовыми голубями. Птицы тихо ворковали, перебирая лапками по прутьям.

Рашид время от времени зевал и тёр глаза — ночь была долгой, а сон — коротким. Фарук не спал вовсе. Он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на дорогу.

Они втроём были разведкой — группой, которую Селихов ещё вчера направил в горы, чтобы они могли засечь приближение противника и вовремя предупредить кишлак о том, что Карим-Паша близко.

Однако разум Надира занимала отнюдь не эта важная задача.

Надир думал о том, что творится внизу, в кишлаке. О том, как Селихов собирает людей — шурави и пуштунов, — как готовит оборону, как ходит от дома к дому, договариваясь с каждым, кто ещё колеблется.

Он думал о том, что этот русский прапорщик с холодными глазами и тихим голосом сделал то, чего он, Надир, не смог бы. Он объединил людей. Дал им надежду.

Да, Надир был уверен, что не смог бы того, что получилось у этого молодого советского солдата. Ведь сам он был способен лишь на то, чтобы долгие годы лелеять и взращивать в душе лишь одно желание — желание отомстить.

Носил это желание в себе, как раскалённый уголь. И оно грело его. Но сейчас этот уголь остывал. И от этого в груди было странно. И непривычно пусто.

К нему подсел Хакимджан. Старик двигался медленно, с трудом сгибая больные колени. Он опустился на камень рядом с Надиром и долго молчал. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но глаза — красные от бессонницы и слёз.

— Твой сын, — тихо проговорил Надир. — Азиз. Прими мои глубочайшие соболезнования. Да направит Аллах его душу.

— Спасибо, — ответил старик горько. — Мне жаль, что я не был рядом, когда он умирал. Азиз был своевольным человеком. Пусть и смелым. Теперь я могу молить Аллаха только о том, чтобы хотя бы после смерти он обрёл покой.

Надир кивнул. Он не знал, что сказать, и просто смотрел на дорогу. Хакимджан тоже молчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом, будто сам с собой.

— Ты пришёл сюда, чтобы отомстить?

Надир внутренне вздрогнул. Почувствовал, как под ложечкой засосало. Первые мгновения он не хотел отвечать. Потом проговорил:

— Абдул-Хаким сделал ужасную вещь. Он заслуживает смерти.

Хакимджан нахмурился. Глянул на Надира тяжёлым взглядом.

— Но… Но теперь уже я не знаю, — признался вдруг Надир. — В последнее время мне кажется, что всё на свете теряет смысл.

Некоторое время они просто сидели молча. Ветер гулял в скалах. Надир видел, как колышутся кроны и верхушки деревьев. Отсюда, с высоты, лес казался живым, дышащим и постоянно двигающимся существом. Казалось, у него даже есть собственная воля.

«Захочет ли он пропустить врага? — подумал почему-то Надир. — Захочет ли помочь нам? Или же он останется безразличным к судьбам маленьких, безразличных ему людей, которые копошатся вокруг?»

— Я тоже мстил когда-то, — проговорил вдруг Хакимджан, вырвав Надира из собственных мыслей. — В молодости. У моего отца была вражда с другим родом. Они убили его. Я долго ждал. А потом убил того, кто это сделал. Думал — станет легче. Но не стало. Тогда я убил ещё одного. Его брата. И ещё одного. Я отомстил всем, кому хотел.

Он замолчал. Надир слушал.

— И что? — спросил старик сам себя. — Моя душа не стала спокойнее. Мой отец не вернулся. Всё осталось как было. Только крови стало больше.

Надир почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он подумал о лекаре. О том, как вошёл в его дом. Как схватил его за грудки. Как выхватил нож. Как Селихов встал между ними. Как лекарь теперь лечит раненых, помогает готовиться к бою, стоит рядом с теми, кто будет драться.

И тогда Надир понял: если бы он убил его тогда, ничего бы не изменилось. Племя не воскресло бы. Отец не вернулся бы. Только крови стало бы больше.

Он не простил лекаря. Но он больше не хотел его убивать. Этого было достаточно. Для начала — достаточно.

— Я понимаю, — сказал Надир тихо.

Хакимджан посмотрел на него. Долго, пристально. Потом кивнул. И больше они не сказали.

Солнце поднялось выше. Дорога внизу была пуста. Птицы пели в лесу. Где-то далеко лаял шакал.

Надир сидел и смотрел вдаль, и чувствовал, как внутри его что-то медленно, неохотно отпускает.

Он думал о том, что Селихов, сам того не зная, дал ему то, чего он не мог найти сам. Это не была месть. Даже не была справедливость. Но невзгоды и опасности, которые ходят бок о бок с этим шурави и в которые по доброй воле втянул себя Надир, показали ему — нужно идти дальше. Нужно стоять до конца и не зацикливаться на прошлом. Если, конечно, ты хочешь жить.

И после всего того, что прошёл Надир вместе с Селиховым за эти дни, перед лицом опасности, которую ещё только предстоит преодолеть, Надир понимал — он хочет жить.

Понимал — в слепой мести, на фоне всего этого, нет никакого смысла. Понимал — мстить он теперь не хочет.

Надиру вдруг захотелось поблагодарить Хакимджана. Просто сказать «спасибо», пусть даже тот не поймёт, за что. А потом, когда он вернётся, когда всё закончится — поблагодарить и Селихова.

— Хакимджан, — позвал Надир негромко.

Старик обернулся.

— Да?

— Я…

Внезапно Кара-Тар поднял голову. Его уши встали торчком. Он зарычал — низко, утробно. Ак-Тар тоже подобрался. Надир мгновенно повернул голову. Всмотрелся в дорогу. Там, внизу, среди деревьев, мелькали тени. Всадники. Они двигались медленно, осторожно, осматривая местность. Их было пятеро.

— Люди Карима-Паши, — проговорил Фарук, привставая и вглядываясь вниз. — Конный разъезд.

— Помоги нам Аллах, — выдохнул Рашид.

— Голубя, — тихо сказал Надир и обернулся к Рашиду. — Быстро. Нужно предупредить Селихова.