— Вот, Селихов, — Хаджи гордо указал на неровную шеренгу пуштунов, — лучшие из лучших. Здесь и старая гвардия, и молодняк имеется.

На рассвете мы были уже на ногах. Никто не знал, когда в кишлак явится Карим-Паша, а потому нужно было торопиться, чтобы хоть в каком-то более-менее удобоваримом виде подготовиться к бою.

Краткий план действий я накидал еще ночью. И если его получится реализовать хотя бы наполовину, будет уже неплохо.

В составлении плана мне помогал Надир. Вчера он почти весь день отсутствовал. Ходил в лес искать Ак-Тара. Вернулся заполночь и привел своего второго волка.

Правда отдохнуть я ему не дал. Всю ночь мы с ним обсуждали то, какие именно силы и средства может иметь в своем распоряжении Карим-Паша. Как ни крути, а у Надира был в этом отношении опыт. Он долго собирал информацию о том, как погибло его племя. И мог примерно предположить, каким образом будет действовать Карим-Паша.

Утром же, по моей просьбе, Хаджи привел к дому Абдул-Карима всех местных, кто согласился защищать кишлак вместе с нами.

Набралось семнадцать человек.

Они стояли неровным строем, и дисциплина в их рядах была, скажем прямо, партизанская: кто-то поправлял чалму. Другой ковырялся в ухе. Какой-то молодой парень, находившийся в конце колонны, и вовсе совершенно свободно уселся на задницу и ножом вычищал грязь из-под ногтей. Причем, из-под ногтей ног.

Закончил, только когда Хаджи прикрикнул на него.

— Старая гвардия, говоришь, — задумчиво проговорил я, осматривая пуштуна лет двадцати пяти.

На груди его крест-накрест красиво висела пулеметная лента. Вот только вооружен он был никаким не пулеметом, а старой берданкой, висевшей у него за спиной.

Я остановился напротив парня. Внимательно осмотрел его с ног до головы. Вид парень имел лихой, и я бы даже сказал, залихватский. Чего стояли одни только резиновые тапки на босу ногу. И это в горах.

— Скажи ему, Хаджи, — проговорил я, — что у него в ленте патроны другого калибра. Не подходят к его винтовке.

Хаджи нахмурился и строго спросил что-то у парня. Парень ответил решительно и боевито. Хаджи перевел:

— Он это знает, Дагдар.

— Да? И на кой тогда черт он нацепил ленту с бесполезными патронами?

Хаджи пожал плечами так, будто для него это странное обстоятельство было само собой разумеющимся.

— Для красоты, — сказал он.

— Ага. Вот как.

— В современных армиях, — поморщился Хаджи, — больше не бывает воинов. Только солдаты. Солдаты ходят на войну блеклые и одинаковые, как патроны. А когда на войну идет воин — он должен быть самый красивый.

Парень, чью грудь пересекала пулеметная лента, как бы понимая, что мне сказал Хаджи, выпятил грудь и горделиво приподнял короткую бороду. Покрутил головой. Видимо, хотел, чтобы я оценил его красивый лиловый паколь.

— Так ясно, — выдохнул я. — Стрелять-то он умеет?

— Мурад лучший молодой охотник в кишлаке, — с гордостью ответил Хаджи. — Козла со ста шагов бьет в глаз.

— Хорошо. Значит, определю его в группу засады.

Я пошел дальше вдоль шеренги. Воины-пуштуны вооружились по большей части тем, что у них было — в основном это оказались старые винтовки и одно и двухрядные охотничьи ружья. Я добрался ближе к концу шеренги, к низенькому глубокому старику, который был сутул, почти лишен волос на голове, а белая борода его была такой длинной и редкой, что казалась почти прозрачной. Однако больше всего удивлял не возраст бойца, а его вооружение. Старик опирался на древний огромный мушкет с кремневым замком.

Я приподнял бровь, осматривая бойца и его оружие, которое казалось крупнее самого старика.

— Отец, — я наклонился к деду, — ты с этим на автоматы пойдешь? Ты поднять свой мушкет-то хоть можешь?

Старик уставился на меня своими слезящимися, блеклыми глазами. Потом вопросительно протянул:

— А-а-а?

Хаджи громко перевел ему мои слова.

Старик нахмурился. Закряхтел. А потом взял да и выпрямился. И даже относительно ловко для своего возраста вскинул мушкет.

— М-да… — протянул я.

Старик снова опустил ружье и оперся о него, как о палку. Стал хрипловато что-то рассказывать Хаджи.

— Уважаемый Абдуллахад говорит, — принялся переводить Хаджи, — что чтобы попасть в цель из автомата и винтовки, много ума не нужно.

Хаджи замолчал. Прислушался к монотонному, хриплому голосу старца. Потом и сам заговорил снова:

— Но чтобы научиться целиться и попадать из такого славного ружья, нужны не только годы опыта, но и изрядная удача.

Старик замолчал и, преисполненный воинского достоинства, встал настолько «смирно», насколько ему это позволяла старческая осанка.

— Что ж, — понимая, что нужно работать с тем, что есть, выдохнул я. — Поставим в группу Надира. Мимо лошади промахнуться он не должен.

Старик вдруг завозился с пороховницей, висящей на старом армейском поясе. Принялся подтягивать ее шнурки.

— По крайней мере метров с двадцати, — заключил я.

Солнце уже наполовину показалось из-за горизонта. Дел сегодня было много, нужно подготовить стрелковые позиции и точки, расставить тут и там приманки для минометчиков. Потратить часть немногочисленных гранат на растяжки.

Раздав приказы остальным, я взял с собой Хаджи, Стоуна, Фокса и еще троих афганцев и вместе мы пошли по дороге через лес. Когда отдалились от кишлака примерно на два километра, я скомандовал.

— Нормально. Перекроим дорогу в этом месте, — я глянул на Хаджи. — Есть здесь тропы, по которым люди Карима-Паши попытаются обойти завал?

— Пешие скорее всего пойдут прямо лесом, — задумался Хаджи. — А конные… Да, пожалуй, есть здесь несколько троп. Я покажу.

— Хорошо, — кивнул я Хаджи и обернулся к Фоксу. — Начинай, Фокс. Нужно вырубить несколько деревьев, да поближе к дороге.

Дорога была грунтовой, но достаточно широкой. С обеих ее сторон рос преимущественно кустарник. И чтобы добраться до высоких деревьев, приходилось углубиться немного дальше в лес.

Но делать нечего. Засека должна была быть такой, чтобы враг как минимум потратил время на ее разбор, а как максимум, бросил технику, если такая есть. Или хотя бы растянул строй, чтобы его было удобней встретить.

Фокс снял с плеча длинную двуручную пилу, которую мы позаимствовали у одного из друзей Хаджи. Пошел было к дереву, и вместе со Стоуном они стали приноравливаться к стволу, чтобы начать пилить.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал: афганцы все как один завыли, принялись хвататься за головы и бросать на землю топоры.

Фокс со Стоуном аж присели, когда увидели, как плотный афганец лет сорока пошел к ним через кусты, подсучивая рукава.

— Эй, — я нахмурился, — че за цирк? Отставить. Отставить, товарищи пуштуны!

Афганец обернулся, указал на Фокса пальцем и принялся зло ругаться.

— Это дерево пилить нельзя, — мрачно заявил Хаджи.

— Да? Почему?

Хаджи вздохнул.

— Чинары в этих местах, — принялся объяснять Хаджи, — это деревья святого Бабы-уль-Гази. Тот, кто первым ударит по ним топором, немедленно сгорит в адском пламени. Все женщины его рода станут бесплодны, а все дети будут рождаться с копытами на ногах.

— Если все женщины станут бесплодны, — глянул я на Хаджи, — то как у них будут рождаться копытные дети?

— Чего? — не понял Хаджи.

— Да ничего. Есть тут, в округе, какие-нибудь не священные деревья?

Хаджи наморщил лоб.

— Деревья бывают разные. Считается, что в кронах одних живут духи. А другие сами духи. Одни злые, другие добрые.

— И ты в это веришь? — спросил я.

— Они верят, — кивнул Хаджи на афганцев.

— Так, ладно. — Я потер лоб, потом указал на другое дерево, стоящее на противоположной стороне дороги.

Один из афганцев тут же запротестовал, быстро-быстро замотал головой.

— Это дерево тоже вашего… Бабы? — Спросил я.

— Нет, — Хаджи отрицательно тряхнул бородой. — Шад говорит, что в кронах этого дерева живет джин, который когда-то помог его деду выиграть в споре ишака.

— Вот именно в этом, да? — выдохнул я.

Хаджи молча пожал плечами.

Я указал на другое. Афганцы снова запротестовали. Потом на третье, снова та же возмущенная реакция.

Тут один из пуштунов вышел вперед и быстро-быстро заговорил, указывая куда-то в чащу.

— Чего он хочет? — с интересом глянул я на афганца.

— Муштак говорит, что там есть дерево, которое можно срубить, — Хаджи проследил за рукой мужчины.

Если какое-то дерево и было, то оно находилось слишком далеко от дороги. И рубить его я не собирался. Слишком неудобно.

— А что, в нем никакого духа не живет? — ради чистого любопытства спросил я.

Хаджи обернулся к афганцу и бросил ему несколько коротких фраз. Тот заговорил, принялся кивать и жестикулировать.

— Муштак говорит, что в нем тоже живет дух, — сказал Хаджи с очень, ну прямо-таки очень гаденькой улыбкой на лице. — Просто он покровительствует роду одного мужчины, который жил по соседству с Муштаком когда-то. А этот мужчина — сволочь и последний сукин сын. К тому же должен Муштаку денег. Потому-то его дерево рубить и можно.

Афганцы так и стояли передо мной, хлопая глазами, словно детишки, в первый раз в жизни увидевшие слона. Ждали, видать, что я поведу их рубить дерево сволочи и сукина сына.

Я же обернулся. Глянул на Стоуна и Фокса, застывшие под арчой в полнейшем непонимании.

— Хаджи, будь добр, дай топор, — сказал я.

Хаджи равнодушно сунул мне топор, который принес с собой.

— Так, товарищи пуштуны, — громко проговорил я, положив обух на плечо. — Я, конечно, понимаю, что тут традиции и все такое. Но враги скоро будут здесь. И мне нужна засека. Именно тут, на этом участке дороги. Ясно вам?

Хаджи переводил, а афганцы смиренно слушали. И молчали. Тогда я пошел к дереву, бросил Фоксу и Стоуну: «Посторонись», а когда они отошли, то поплевал на руки и щелкнул топором по стволу. С усилием выдернул лезвие.

Сказать, что все афганцы, и даже Хаджи, просто онемели, значит не сказать ничего. Мне казалось, их смуглые обветренные физиономии просто не способны настолько сильно побледнеть.

— Все! — я поднял топор, — пусть ваша Баба теперь проклинает меня! Я первый ударил по стволу дерева, а значит проклятье должно было пасть на мою голову. Это я буду жариться в аду, это мои дети будут бесплодны, а у жён вырастут копыта. Вам ничего не угрожает.

Стоун хмыкнул, скрестив руки на груди. Фокс тихонько засмеялся.

Один из афганцев, тот, которого Хаджи-Абдулла назвал Шадом, почесал голову. Сказал что-то, тыкнув на меня пальцем.

Я только зыркнул на Хаджи.

— Он говорит, — Хаджи Абдулла догадался, что надо перевести, — что твоя душа попадет в ад.

— Ничего страшного, — я снял с ремня фляжку, отпил холодного отвара. — Мне не привыкать.

Примерно через час я вернулся в кишлак. Со мной пришли Хаджи-Абдулла и Стоун. Фокс и афганцы остались валить деревья, предварительно намеченные мной топором. Если все пойдет как надо, это вынудит Карима-Пашу играть по нашим правилам.

Отправив Горохова руководить рытьем окопов и приставив к нему Стоуна в качестве переводчика, мы с лекарем Абдул-Хакимом и Хаджи отправились на рынок. Один друг Хаджи-Абдуллы по моей просьбе согласился дать нам одежды: ничего особенного, просто рубахи да шаровары с чалмами или куфиями. В общем, что-нибудь бывшее в употреблении или совсем дешевое.

К сожалению, нужного количества одежды на меня и всех моих людей у торговца не нашлось. Тогда пришлось идти по домам, к другим знакомым Абдуллы, чтобы Хаджи попросил у них что не жалко.

Когда мы справились, наконец, с этой задачей, то пошли к главному выходу из кишлака. Там кипела работа: саперы тут и там ковыряли в дувалах бойницы. Благо саман хоть и с трудом, но поддавался.

На крыше старой безхозной чайханы, явно перенесшей когда-то пожар, Садыков и Седых мастерили поддельную огневую точку — обмотали тряпьем палку, чтобы сошла за винтовку издали. Большой, укутанный куфией горшок выполнял роль головы снайпера.

Таких позиций нужно было поставить несколько. Надо, чтобы, чтобы враг на них клюнул на них и распылял свое внимание, тратя патроны и отвлекаясь на ложные точки. Правда… на любом доме такого не поставишь. Хозяин не разрешит.

Но все же, где развернуть несколько точек мы нашли: часть в пределах кишлака, часть за его дувалами.

К слову, Хаджи дал гарантии, что в спины нам стрелять не будут, если мы встретим врага в кишлаке. Хотя я понимал, что теперь опасности нет, и без него. Теперь большая часть мужчин в селении были на нашей стороне. А те, что остались… Либо уйдут вместе с детьми и женщинами в леса, либо спрячутся в своих домах, чтобы посмотреть, кто станет выигрывать, и чью сторону окажется выгоднее занять…

Что ж, риск, что те из мужчин, что не захотели стоять против Карима-Паши вместе с нами, обратят оружие против нас же, сохранялся. Но я видел реальную возможность отразить нападение противника. И решил, что ради этого стоит рискнуть.

Главное, чтобы наши маленькие военные хитрости сработали, как надо.

— Остается еще один нерешенный вопрос, — сказал я Хаджи, — где у нас будет ядро обороны? Ты говорил с муллой на этот счет? Он разрешит поставить укрепления у мечети?

Хаджи устало нахмурился.

— Нет… — нерешительно сказал он, — еще не говорил. Мулла занят. Он следит за тем, чтобы все женщины, дети и старики укрылись в лесах.

— Ты должен понимать, — заглянул я ему в глаза, — что единственная выгодная позиция, где мы можем держать последний рубеж — у мечети. — Я задумался. — Остается еще дом лекаря. Но у него невыгодное расположение. Там нас окружат и сомнут.

Хаджи пожал губы.

— Я…

Он не успел договорить.

— Саша! Сашка! — кричал Горохов, хромая ко мне. — У нас там проблема нарисовалась.

— Что такое? — спросил я.

— Пуштуны сочкуют, заразы ленивые, — ответил Горохов. — Окопы не хотят копать.

— Говорят, почему? — я нахмурился.

Горохов пожал плечами.

— Да черт их знает. Америкос перевел все, как я сказал, а они лопаты побросали и в отказ. Даже разговаривать не хотят. Мож глянешь, а?

Мы с Хаджи переглянулись.

— Ну пошли, — сказал я. — Глянем.

Окопы, которые должны были отрыть Саша, Горохов, Стоун и пятеро афганцев, должны были стать простыми, но относительно эффективными стрелковыми позициями. Горохов сказал местным, что нужно отрыть простые ямы в определенных местах. Настолько глубокие, чтобы человек мог укрыться в них в положении лежа или сидя.

По плану, сначала должны были закончить именно их, а если уж останется время, можно попробовать углубить и соорудить что-то более серьезное.

Да только… Работа почти не сдвинулась с места.

Один только Саша рылся в земле, отрывая очередную яму. Афганцы сидели рядом: кто на камнях, кто на корточках. Почти все курили.

Когда мы с Хаджи и Гороховым приблизились, они тут же повскакивали.

— Ну вот, видишь? Сидят, курят, хари наглые, — тут же разозлился Горохов, — и черт их знает, что им надо.

Я глянул на Хаджи-Абдуллу и тот тут же вышел вперед. Бросил афганцам несколько слов. Те сразу возбудились, начали активно жестикулировать и возмущаться. Указывать на Горохова и плеваться что есть сил.

— Слышь, — набычился Горохов тут же, — а сами в себя плюнуть не хотите? Бездари! Ух, если б я мог, вы б у меня…

Горохов вдруг осекся. Все потому что Хаджи перебил его своим громким, хриплым смехом.

Широкое лицо Горохова даже вытянулось от удивления.

— Че он ржет? — спросил Горохов мрачно.

Афганцы, видя реакцию их Хаджи, принялись переглядываться. Один из них растерянно разулыбался.

Стоун, видимо, тоже решительно ничего не понимая, будто бы даже занервничал. Как-то странно потер переносицу.

Даже Саша оторвался от работы, утер грязный от пыли и пота лоб предплечьем.

— Ты… Ты что им сказал, шурави? — сквозь смех, утирая слезы, проговорил Хаджи.

— Что-что? Что надо копать окопы! Что я еще им мог сказать⁈ — разнервничался Горохов.

Ответ старшего сержанта побудил Хаджи на новый раскат смеха.

— Хаджи, скажи уже толком, — проговорил я, потому что смех Абдуллы начал меня утомлять, — что им надо?

— Им надо нормального переводчика! — рассмеялся Абдула. — Эй! Американец! Ты переводил им слова старшего сержанта Горохова?

Стоун с подозрением глянул на Хаджи.

— Нет, Папа Римский. Ну конечно я! Кто ж еще?

— И что ты им сказал?

— То, что Горохов велел перевести, то и сказал, — тон Стоуна стал еще более сухим и язвительным.

— Повтори. Дословно, пожалуйста.

— Я че, тебе, мальчишка? — американец не выдержал, — а тут у нас урок восточных языков⁈

— Повтори, Стоун, что ты им сказал? — спокойно спросил я.

Стоун зло глянул сначала на меня, потом на Хаджи. Потом проговорил фразу на дари.

Афганцы снова притихли. Хаджи снова взорвался смехом.

— Глупый! Глупый американец! — рассмеялся Хаджи, — ты сказал им рыть себе могилы, а не окопы!

— Чего? — нахмурился Горохов, а потом тоже заржал в полный голос.

Хохотнул и Саша. Сначала слегка, но потом и он рассмеялся, проникнувшись общей атмосферой.

Когда Хаджи сквозь смех рассказал и афганцам, в чем дело, они расхохотались так, что принялись чуть не за животы хвататься.

Стоун же наблюдал за этим всем с таким лицом, будто щас провалится сквозь землю от стыда.

— Ну у вас и переводчик, шурави! Ну и переводчик! — надрывался Хаджи.

Я улыбнулся, наблюдая за тем, как афганцы и советские солдаты вместе смеются над этой дурацкой ситуацией.

Наконец Стоун робко улыбнулся. И проговорил:

— Могилы, значит. Ну хорошо. Хаджи, а как правильно сказать будет? Ну давай, подскажи мне. Умник.

— Ты зря пошел со мной, Дагдар, — проговорил Хаджи. — Мулла может стать нервным, если увидит тебя.

— Или занервничаешь ты, Хаджи Абдулла.

Мы свернули с главной, широкой улицы, проходившей через весь кишлак, и пошли между невысокими плотно стоящими саклями.

Дорожка тут была узкая настолько, что Хаджи пришлось пойти первым и вести меня, а мне двигаться вслед за ним.

— Я считаю, что мулла не даст такого согласия, — проговорил Хаджи, — он не позволит, чтобы мы воевали рядом с мечетью.

— Воевать придется в любом случае, — возразил я. — Когда сюда придет Карим-Паша, он не будет спрашивать муллу о том, куда ему стрелять, а куда нет.

— Мулла посчитает, что вы хотите убраться за этим святым местом, как за щитом, — обернулся и зыркнул на меня Хаджи.

— Святое место на то и святое, чтобы люди могли найти там спасение. Разве нет? — ответил я.

Я заметил, как в глазах Хаджи на миг блеснуло удивление. Он даже едва заметно замедлил шаг, когда услышал мои слова. Однако Хаджи Абдулла так ничего и не сказал. Он лишь энергично шагал вперед. А я — шел за ним.

Когда мы уже почти вышли из переулка, Хаджи снова заговорил.

— Мулла должен быть у северного выхода из кишлака. Там он…

Он осекся. Я тоже нахмурился, когда увидел, как несколько человек заходят в переулок с той стороны и перерезают нам путь.

Их было трое. Когда оглянулся, заметил, что сзади появилась еще одна троица, блокируя отход.

Мы с Хаджи застыли. Хаджи просто смотрел на тех троих, что приближались спереди. Я же украдкой чуть-чуть оборачивался, чтобы не терять из поля зрения остальных, оказавшихся сзади.

— Хаджи Абдулла! — громко проговорил приближающийся к нам Джавед. Потом бросил Хаджи еще несколько слов.

Его подельники, держащиеся за спиной, хранили молчание. Их лица казались каменными и совершенно безэмоциональными.

Джавед бросил Хаджи несколько слов на дари. Я заметил, как Хаджи нахмурился.

— Чего он хочет, Хаджи? — спросил я, глянув на Абдуллу.

— Лучше тебе не вмешиваться, Дагдар, — покачал головой Хаджи. — Лучше не надо.

— Чего он хочет? — еще раз, очень настойчиво, спросил я.