— Ну как спина? — спросил я у Громилы, сидевшего рядом, на пне, который ему принесли из дровняка.

Громила не ответил сразу. Он сидел как-то неестественно прямо, и было видно, какую немалую боль ему причиняет такое положение. И все же, пулеметчик нашел в себе силы поднять на меня взгляд.

— Болит так, будто ее вчера сто чертей когтями драли, — проговорил он угрюмо. — Но лихорадки нет, и то хорошо.

Во дворе лекаря было многолюдно. Вечернюю темноту разгоняли факелы, которые афганцы принесли с собой. Мулла сидел на табурете у входа в дом лекаря Абдул-Хакима, и рослый афганец, видимо, какой-то его родственник, стоявший рядом, освещал пространство у ступеней масляным фонарем.

Лекарь занимался раненным парнем, которого мы нашли на дороге.

Когда я, Фокс, Горохов и Стоун подоспели к бедолаге, тот был еще в сознании. В сумерках сложно было понять, как и куда его ранило. Только темная, влажная и липкая от крови одежда говорила о том, что рана серьезная. А может быть, их и несколько.

Мы быстро подхватили парня и понесли его к Абдул-Хакиму. Лекарь почти сразу опознал несчастного.

— Несите! Несите его скорее сюда! — испугался лекарь, когда увидел меня и Фокса, стоящих на пороге и поддерживающих истекающего кровью парня.

Он тут же указал на топчан, где раньше лежал Громила и мы уложили мальчишку там.

Парню, по моему мнению, было лет семнадцать-восемнадцать. Он что-то бормотал на дари или пушту, в бреду стонал и хватал всех за одежду темными от крови руками.

— Это Азиз, — шепнул мне Лекарь, разрезая рубаху мальчишки грубыми ножницами для стрижки овец.

— Знаешь его? — глянул я на лекаря, удерживая ноги раненого, который, как только попал на топчан, стал метаться и кричать от боли.

— Да, — кивнул лекарь, потом поднес ближе коптилку, дававшую свет, и нахмурился. — О, Аллах. В него стреляли… И вот… И сюда… Несколько ран от пуль.

— Вижу, — кивнул я.

— Молю, держите его крепче, — покачал головой Лекарь, — нужно достать пули и зашить раны!

Пока Абдул-Хаким работал, парень потерял сознание от боли. Не выдержал, даже несмотря на то, что лекарь дал ему выпить какой-то настой. Должно быть, наркотик или спирт, чтобы притупить боль.

— Это один из тех, — догадался я, — что ушли к Кариму-Паше?

— Такие слухи ходили, — напряженно проговорил Абдул-Хаким.

Лекарь работал на удивление быстро. Сейчас, во время операции, от прежней робости и нерешительности Абдул-Хакима, которые он проявлял в обычной жизни, не осталось и следа. Казалось, даже голос его чуть изменился. Стал ниже и монотоннее. И увереннее.

Лекарь извлек последнюю пулю стальными, должно быть, советскими щипцами и бросил смятый кусочек свинца в глиняный горшок. Утер лоб.

— Раненому нужно больше воздуха, — глянул он на меня. — Прошу, покиньте дом. Остальное я сделаю сам.

— Как думаешь? — спросил Фокс. — Выживет?

Абдул-Хаким поджал губы.

— Если на то будет воля Аллаха, — горько проговорил он.

Я же и без Аллаха понимал, что у парня мало шансов. Крови он потерял порядком. Лекарь может промыть и зашить раны. Но со всем остальным может справиться только организм Азиза. Если парень окажется достаточно крепким, выкарабкается.

Когда мы вышли из дома Абдул-Хакима, во дворе уже было многолюдно. Пришли старейшина и Мулла. Пришел Хаджи. Были тут и другие — то ли простые зеваки, то ли родственники ушедших к Кариму-Паше молодых людей, которые пришли сюда, надеясь получить какие-нибудь новости о своих близких.

Среди них я узнал и того самого парнишку по имени Джавед.

Мулла вошел в дом, но очень скоро вышел. Когда вышел, что-то громко сказал остальным. Я разобрал только одно слово — «Азиз», имя мальчишки.

Когда Мулла произнес его, один из афганцев — немолодой, сутулый от работы крестьянин, громко закричал что-то и принялся рваться внутрь. Видимо, это был отец Азиза. Мужчины, пришедшие со старейшинами, тут же преградили ему путь, стараясь успокоить. Мулла тоже заговорил с ним. Видимо, просил проявить терпение.

Да и нам оставалось только ждать. А ждали напряженно. Некоторые из местных, в основном те, что помоложе, косо поглядывали на меня и моих ребят. Бросали непонятные, но явно резкие слова на дари. Они казались озлобленными бойцовскими псами, только и ждущими команды, чтобы сорваться с поводка и обратить свою злость на первого, кто попадется под руку.

Командой этой могла быть плохая весть от лекаря. А теми, на кого падёт их ярость, стали бы именно мы — шурави.

Оттого и мои люди тоже оставались начеку.

— Посмотри на них, — прошипел Горохов, провожая взглядом мужчину, который только что сплюнул себе под ноги, уставившись на Горохова, — только и ждут повода…

— Кто-нибудь видел, они вооружены? — спросил Фокс.

— В темноте не разобрать, — качнул я головой. Потом продолжил громче, чтобы все слышали: — Всем сохранять спокойствие и бдительность. Не расслабляться.

Минут через пять к нам подошел Хаджи. Остановился рядом со мной. Он был по-прежнему угрюм, и мне показалось, что он прячет от меня взгляд. Медлил, топчась на месте.

— Ты что-то хотел, Хаджи? — первым начал я разговор.

Хаджи прочистил горло. Зыркнул на мой окровавленный китель.

— Это вы нашли Азиза? — сказал он, казалось, первое, что пришло ему на ум.

Фокс с Гороховым переглянулись. Громила, сидящий на пне, закряхтел. Видимо, как-то неудачно пошевелился.

— Мы, — кратко ответил я.

Хаджи выдохнул.

— Спасибо, что принесли его к лекарю, — помедлив еще немного, проговорил он. — Я думал, что…

— Что мы бросим его умирать? — спросил я беззлобно.

Хаджи только сейчас решился поднять на меня взгляд, но почти сразу опустил его.

— Я хотел сказать не это, — признался он, и в голосе его я заметил какую-то робость, которой не замечал раньше. — Хотел лишь поблагодарить.

Я не ответил. Только кивнул.

Хаджи как-то по-стариковски закряхтел и буркнул:

— Ну… Ну я пойду.

— Давай.

Он сделал было шаг прочь, но вдруг обернулся.

— И еще… — начал он и осекся.

Фокс и Горохов безотрывно смотрели на Хаджи. Я делал вид, что просто наблюдаю за толпой, но на самом деле следил за тем, как Джавед снова с кем-то ругается и тычет в нас пальцем.

— Я хотел бы попросить прощения за то, как вел себя сегодня вечером, — вдруг сказал Хаджи. Потом отвернулся. Снова помолчал. Заговорил наконец: — Вы могли бы просто бросить Азиза на смерть. Но не стали проходить мимо. Даже после того, — он сглотнул. — Как мы с вами обходились.

Я ничего не ответил Хаджи. Просто молча глянул на него.

— Я готов исполнить свое обещание. Готов обороняться от Карима-Паши бок о бок с вами, — смелее и решительнее добавил, наконец, Хаджи. — И постараюсь уговорить помочь вам всех, кого знаю.

— Рад слышать, — кивнул я.

Хаджи тоже ответил кивком.

— А остальные, кажется, — Горохов кивнул туда, где Джавед с кем-то спорил, — не разделяют твоей благодарности.

Хаджи обернулся.

— Они считают, что смерть двоих наших молодых мужчин и ранение третьего — это ваша вина.

— Ты должен понимать, — возразил я, — что их никто не заставлял идти к Кариму-Паше.

— Я понимаю, — кивнул Хаджи. Потом бросил взгляд ко входу в дом лекаря. — И теперь понимаю еще и то, что договариваться с Каримом-Пашой бесполезно. У нас теперь лишь один путь — защищать свой дом.

Хаджи замолчал, и я лишь кивнул ему. Посмотрев на меня еще пару мгновений, он обернулся и пошел прочь.

— Думаешь, это люди Карима-Паши уделали этих троих? А, товарищ прапорщик? — спросил Горохов, когда Хаджи скрылся за спинами других мужчин.

— Не исключено, — задумался я.

— Упырь он какой-то, этот Карим, — Горохов поморщился. — Зачем вот так? На месте стрелять. Они ж перебежать к нему хотели.

— Чужая душа потемки, — ответил я. — Возможно, Карим-Паша считает, что раз уж местные приютили нас у себя, то больше не заслуживают доверия. А может быть…

Я не договорил. Все потому, что увидел, как во двор вышел лекарь. Даже в тусклом, желтом свете факелов я заметил его темные от крови руки и измазанную багровыми, почти черными пятнами рубаху.

Но красноречивее всякой крови о том, что произошло, говорило скорбное лицо Абдул-Хакима.

Мулла немедленно встал и первым подошел к лекарю. Заговорил с ним. Перекинувшись несколькими словами, он почти сразу обратился к остальной галдящей толпе. Все затихли. Мулла заговорил на дари.

— Умер, — догадался Фокс.

Ему никто не ответил.

Слова Муллы же подействовали на собравшихся словно настоящая бомба. Толпа заволновалась, кто-то начал громко кричать. Джавед прямо-таки заревел что-то на дари, указывая на меня пальцем. Его поддерживали трое или четверо дружков.

Людей, кто пытался сохранять спокойствие в этой толпе, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И сильней всех мое внимание к себе привлек один человек. Тот самый ссутулившийся от времени и работы старик, который рвался в дом лекаря, не кричал, как другие. Не ругал нас или кого бы то ни было еще. Он просто пал на колени, схватился за голову и беззвучно зарыдал. Зарыдал отчаянно — принялся покачиваться из стороны в сторону, и плечи его содрогались от невыносимой боли.

— Батька, видать, — заметил это Горохов.

— Здесь все настолько злы на нас, — Фокс с каким-то отвращением обвел беснующуюся толпу взглядом, — что даже не видят настоящую беду у себя под ногами.

— Какая ирония, — сказал Стоун, неведомо откуда появившийся у меня за спиной. — Парнишку застрелил неведомо кто, а виноваты в этом снова мы.

— Я только одуплился, — проговорил Громила понуро, а потом, морщась, поднялся с пенька, наблюдая, как злится толпа, — а мне уже кажется, что у половины народу тут в черепушках насрано.

— Всем сохранять спокойствие, — проговорил я. — Они нам ничего не сделают.

Мулла и старейшины принялись успокаивать самых ретивых буянов. Они поднимали руки, выкрикивали примирительные слова.

Я заметил, как лекарь, который только что стоял рядом с муллой, быстро спускается по ступеням и спешит к нам. На лице его пополам с настоящей горечью отразилась и какая-то озабоченность.

Он шел к нам быстро: сторонился особо жестикулирующих в порыве злобы людей, протискивался между спинами зевак, а потом вдруг замер на месте, уставившись куда-то в сторону.

Я проследил за его взглядом.

Откуда-то из центра всей группы к нам двигались Джавед, трое его дружков и еще пару человек неравнодушных, которых я раньше рядом с ним не видел.

Заметив Джаведа, к нам поспешил и Хаджи.

Джавед остановился шагов за пять от нас, принялся орать и тыкать то в меня, то в остальных пальцем. Другие афганцы, что пришли с ним, стали вторить своему стихийному вожаку.

— Ты на кого клешнями своими машешь⁈ — возмутился Горохов и двинулся было вперед. — Уж я тебе их сейчас подкручиваю.

Джавед со своими тут же, все как один, похватались кто за палки, кто за ножи. Я рукой преградил Горохову путь.

— Тихо, Дима. Не балуй.

— Ну ты видал, чего…

— Видал. Спокойно.

Горохов забубнил себе что-то под нос и многозначительно поправил ремень автомата, висевший на плече.

Я глянул Джаведу прямо в глаза. А потом выступил вперед сам.

Подоспевший Хаджи принялся что-то резко втолковывать юнцу. Тот отвечал порывисто и громко, а самое главное — пришедшие с ним афганцы явно были согласны с Джаведом, они кивали головами и махали на нас руками. Трясли в воздухе крепкими дубинками.

— Что он говорит? — кивнул я Хаджи.

Старик отмахнулся от очередной злой фразы парня. Глянул на меня.

— Не слушай его. Он глупец, Дагдар.

— Так чего?

Хаджи выдохнул.

— Они считают, что вы виноваты в смерти их друзей и братьев. Они требуют кровной мести, — сказал Хаджи и поторопился добавить, — но не слушай их, Дагдар. Они слишком молоды и горячи. Видит Аллах, не ведают, что творят.

— Кровной мести? — Я нахмурился. А потом шагнул к ним, на ходу скидывая с плеча автомат и кладя руку на рукоять ножа.

Видя это, Джавед нахмурился. Сам схватился за простой нож с деревянной ручкой, что носил за кушаком в мягких кожаных ножнах. Двое или трое из его приспешников даже отступили на шаг. Другие притихли. Хаджи же нахмурился.

— Ну тогда я готов, — сказал я решительно. — Я согласен сойтись в рукопашную с каждым, кто изъявит такое желание. Ну?

— Дагдар, — покачал головой Хаджи.

— Переведи им.

Хаджи замялся.

— Я не стану. Хватит пустых драк.

Я не пошевелился. Перевел взгляд с Хаджи на застывшего без движения Джаведа. Потом чуть обернулся и зыркнул на Стоуна.

Американец постоял пару мгновений. Поморгал совершенно ничего не понимающими глазами. А потом вздохнул и выступил вперед. Принялся переводить. Джавед и остальные слушали его речь в полнейшем молчании. Когда он закончил, я с вызовом посмотрел на Джаведа. Кивнул ему — давай мол.

Парень, по всей видимости, растерялся. Я заметил, как в глазах его блеснула нерешительность, а пальцы принялись нервно сжимать и разжимать рукоять ножа.

Лицо парня сначала вытянулось от неожиданности и удивления, а потом стало злее, чем прежде. Он чуть-чуть потоптался на месте. Заозирался, как бы ища поддержки от остальных своих дружков, которые, впрочем, тоже не сильно рвались в бой. А потом сплюнул и прошипел:

— Кяфир…

И направился прочь.

— Так я и думал, — холодно проговорил я, наблюдая за тем, как группа удаляется и сливается с остальной толпой, как некоторые из дружков Джаведа оглядываются, кидая нам злые или настороженные взгляды.

— Ему до душманской шайки рукой подать, — заключил Громила, все это время стоявший за моим правым плечом.

— Может, он уже, — сказал Горохов и тоже сплюнул. — Просто мы не знаем.

— За ним надо приглядывать, — проговорил я, все еще наблюдая за тем, как Джавед кричит что-то одному из старейшин, стоя посреди толпы. — Такие любят стрелять в спину в самый неподходящий момент.

— По мне, — проговорил Саша, перевешивая автомат с плеча за спину, — таких надо вешать. И без разговоров. Во избежание, так сказать.

Я обернулся и глянул на брата, стоявшего рядом со Стоуном. Но ничего не сказал ему в ответ.

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик! — высунулся из-за спины Хаджи и поспешил к нам лекарь Абдул-Хаким. — Мне… Мне надо вам кое-что сказать…

— Я слушаю.

Абдул-Хаким опасливо оглянулся на толпу афганцев, которых все еще пытался успокоить порядком охрипший мулла. Потом глянул на меня.

— Азиз, — он сглотнул, опустил взгляд. — Азиз умер. Он потерял слишком много крови.

— Я понял. Это все?

Лекарь поджал губы. Помялся в нерешительности несколько мгновений. Потом решился.

— Перед смертью он сказал мне кое-что.

— Что?

— Их расстреляли люди Карима-Паши, — понизил голос Абдул-Хаким. — Поставили у сухого арыка с завязанными глазами и расстреляли из автоматов. Азиз выжил. Притворился мертвым и пошел обратно, когда люди Паши ушли. Но… Но не дошел…

— Кажется, ты был прав, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Фокс.

Громила с Гороховым просто переглянулись.

— С-сука… — протянул Горохов, — этот Карим-черт знает кто, нелюдь какой-то. Накой черт ему было своих стрелять?

— Это уже не важно, — покачал я головой. А потом глянул на лекаря. — Ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?

Абдул-Хаким округлил глаза. Быстро-быстро замотал головой.

— Нет, товарищ прапорщик, ты что? Я… Да кто меня слушать будет? Клянусь бородой пророка Мохаммада, я простой человек. Я не привык лезть…

— Так расскажи.

И без того вытянутое лицо лекаря вытянулось еще больше.

— Что? Я? Но…

— Карим-Паша, — начал я, — головорез, который уже давно опьянел от власти. И мне кажется, только ты и Надир по-настоящему понимаете, на что он способен. А они, — я кивнул на толпу. — Все еще нет. Даже сейчас винят нас в смерти этих троих парней.

— Ну… Ну я не очень хорошо выступаю на публике… Я… Может, Надир…

— Надир здесь чужак, — покачал я головой. — А твои слова им по крайней мере придётся выслушать.

Лекарь совсем оробел: он опустил взгляд в пыль, втянул голову в плечи.

— Не знаю… Просто…

— Скажи, Абдул-Хаким, — продолжил я, — ты ведь рассказал нам о письме, чтобы спасти этих людей? Так?

— Т-так… — нерешительно и не сразу ответил он.

— Раз решил, так делай до конца.

— Я… Я боюсь… — признался он, немного помолчав, а потом обернулся, явно ища в толпе Джаведа взглядом. — А вдруг кто-то из них… Вдруг они, когда это услышат, решат выместить злость на мне? Ты не понимаешь, но я слышу, что они говорят… Они думают… Думают, во всем виноваты шурави. Что вы…

— Я пойду с тобой, — сказал ему я спокойно. Потом оглянулся сначала на Фокса, потом на Горохова с Громилой. — Мы все пойдем с тобой. И, если что, защитим.

— Я тоже пойду, — вдруг приблизился Хаджи, — иначе они подумают, что шурави заставляют говорить Абдул-Хакима то, что им выгодно.

Абдул-Хаким буквально вздрогнул, когда услышал голос Хаджи. Потом снова глянул на меня. Во взгляде его стояла мольба.

— Вы… Вы думаете, это поможет, товарищ прапорщик? Вы думаете, они согласятся драться против Паши, если я… Ну…

— Я не знаю, — ответил я. — Но если мы все хотим победить в этом бою, надо попытаться.

Абдул-Хаким вдруг нахмурился. Выдохнул и обернулся, посмотрел на муллу, который что-то втолковывал одному из особо возбудившихся афганцев. Последний активно жестикулировал и указывал на нас пальцем.

— Ладно… — решился он. — Если вы со мной, то я скажу.

Все вместе мы направились ко входу в дом, туда, где на ступенях все еще выступал мулла. Афганцы, видя, как наша группа приближается к мулле и старейшинам, заметно напряглись.

Хаджи решительно шел рядом со мной. Когда мы приблизились, он сразу обратился к старику. Видимо, попросил слова для лекаря.

Мулла, немало удивленный такому повороту, сначала нерешительно обернулся к старейшинам, замершим у стены. Потом наконец согласился. Кивнул.

Когда Абдул-Хаким вышел вперед и робко заговорил, толпа не сразу, но затихла.

Лекарь говорил недолго — произнес всего-то несколько фраз, а когда закончил, мужчины встретили его слова молчанием. Потом толпа мало-помалу зароптала. Потом кто-то стал что-то кричать Абдул-Хакиму. Тот в ответ быстро что-то заговорил. Заговорил так, будто принялся оправдываться.

Не прошло и минуты, как афганцы уже принялись спорить, ругаться, кричать на лекаря и указывать на нас.

— Что они говорят? — спросил я у Хаджи.

Хаджи задумчиво слушал толпу. Потом глянул на меня:

— Они… сомневаются. И злятся, — он снова прислушался и докончил: — они… напуганы.

— Я вижу, — ответил я.

— Не стоило им говорить, — покачал головой Абдул-Хаким испуганно, — я так и думал, что не стоило…

— Мда… — протянул Хаджи. — Они в растерянности. Не знают, что делать. — Потом уставился на меня: — Видимо… видимо, Карим-Паша слишком большой враг для них всех. Они не готовы.

— Зря мы полезли, — пробурчал Стоун. — Они злы. Я бы убрался отсюда подальше, чтобы не злить их еще больше.

— Они думают, что драться с Пашой — это смерть, — выдохнул Хаджи.

Он обратил лицо к толпе. Афганцы галдели, спорили, что-то выкрикивали.

— Они зря так думают, — задумался я. А потом сказал Хаджи: — Хаджи Абдулла, будьте добры, переведите им мои слова. Я хочу кое-что сказать.