— Ну вот, ты просил меня осмотреть окрестности, — проговорил Хаджи. — Мы с тобой здесь. Что дальше?

Минут через сорок, как все закончилось, я, Хаджи, Фокс и Горохов со Стоуном вышли за пределы кишлака. Я хотел получше осмотреть местность, чтобы придумать, как встретить здесь Пашу.

Нужно было торопиться. Солнце уже коснулось вершин гор, нависших над селением, и вот-вот наступят сумерки. Разыгрался ветер. По-вечернему теплый, он порывисто бил нам в лица, шевелил волосы и пробивался под воротники, нес приятные запахи летних, разогретых солнцем трав, растущих в лесу, окружавшем дорогу, и на склонах, по которым бежал единственный путь к кишлаку.

Хаджи был явно не в духе. После того, что заявил ему мулла, Абдулла стал угрюмым и казался еще злее, чем обычно. Разговаривал он редко, а отвечал резко и неприятным, несколько язвительным тоном.

— Нам повезло, — проговорил я, осматривая дорогу, по которой мы пришли в кишлак и по которой сюда должны были явиться люди Карима-Паши, — дорога у нас одна и оборонять придется только ее.

— Только ее? — глянул на меня Хаджи.

— Да. Я не хочу допустить боев в селении.

— Какой ты великодушный, — поморщился Хаджи, глядя на то, как Стоун топчется у обочины, а Фокс вглядывается в высоты, мысленно отмечая удачные огневые точки, которые можно было бы занять. — Если ты беспокоишься о том, что кишлак пострадает в этом бою, тебе следовало подумать об этом прежде, чем ты привел сюда своих людей.

С этими словами Хаджи холодно уставился на меня.

— Прежде всего я беспокоюсь, что местные жители станут стрелять мне в спину, когда все завертится.

Хаджи выдохнул. Помолчал несколько мгновений.

— Я не одобряю поступок Джаведа. И тем более не одобряю поступок его брата. Но я понимаю и того, и другого.

— И тем не менее ты согласился помочь, — ответил я.

Хаджи поджал губы. Сглотнул.

— Думаешь… Думаешь, мне это нравится, Дагдар? Думаешь, я хочу проливать кровь? Я уже давно не мальчишка и знаю цену войны. Но…

— Но?

— Но я дал слово, — выпятил грудь Хаджи. — А человека от зверя отличает лишь то, что человек свое слово может держать.

— Ну что ж, — я глянул на Хаджи. — Мне этого достаточно.

Мы пошли осматривать окрестности. И чем больше мы бродили по округе, тем лучше я понимал, что оборонять кишлак теми силами, что у меня есть, да еще на подступах к селению — почти что гиблое дело. Дорогу перекрыть не удастся. Там мы будем у врага, как на ладони. Слишком открытое место. Противник же окажется скрытым от нас в лесу.

Организовать лесную засаду тоже слишком рискованно. У нас не будет путей отступления. И если что-то пойдет не так, я не смогу управлять группой и удерживать огневые позиции. Не смогу правильно организовать отступление. И тогда, в случае неудачи, у нас будет два пути — стоять до конца на позициях и погибнуть, когда кончатся патроны, или бежать и умереть в ходе беспорядочного отступления.

Нет, учитывая, что у меня мало патронов и людей, нужно было организовать все грамотно. Учесть возможности отступления и маневра.

Я столько прошел. И не намерен был умирать здесь, под этим кишлаком.

Не лучше обстояли дела и в случае того, если я решу организовать оборону за кишлаком, у старой мельницы. Карим-Паша в таком случае займет кишлак, и мы окажемся в осаде, которую не сможем выдержать.

На правом фланге кишлака развернулся высокий лесистый склон. Он поднимался высоко к скалистым горам. Лес в тех местах был настолько плотный и непроходимый, что маневрировать и вести бой там было просто невозможно.

Оставался только левый фланг — пустырь, под которым пробегало старое, сухое русло реки. Здесь тоже позиции были так себе, однако место для маневра все же оставалось.

— Вот там, на гряде, — указал я выше, когда мы вошли в русло, — можно организовать неплохую стрелковую позицию.

Фокс пнул небольшой камешек. Потом поднял голову и уставился наверх, туда, куда указывал я.

— Булыжники там большие, — оценил он, — можно укрыться.

— И уйти в заросли, если что-то пойдет не так, — добавил Горохов задумчиво.

— Да, — кивнул Хаджи, а потом добавил: — при условии, если враг будет атаковать по руслу реки. А если они пойдут сверху? Там открытое место. Позицию просто сомнут.

— Я вижу, — глянул на него я. — Но, в таком случае, у тебя, может быть, есть другие предложения?

Хаджи засопел.

— Хорошо кишлак можно оборонять, только если сидеть в кишлаке, — ответил он суховато.

Фокс с Гороховым переглянулись. Стоуну, который просто ходил туда-сюда по округе, кидал камни и размахивал сухой палочкой, казалось, было совершенно плевать на то, что тут вообще происходит.

— И это я вижу тоже, — покачал я головой. — Но такой возможности у нас нет. Это слишком опасно. Потому придется работать с тем, что есть.

Хаджи не ответил.

— Вон там, смотри, Саня, — Горохов указал на левый край русла, — там неплохая позиция. Считай, естественный окоп. Если посадить там стрелков, получится ударить во фланг врага.

Я всмотрелся туда, куда указал Горохов.

— Да, действительно. Сможем простреливать практически все русло и…

— При условии, если они пойдут по его дну, — поморщился Хаджи.

Горохов раздраженно выдохнул. Зыркнул на Хаджи. Фокс обернулся и посмотрел на Абдуллу с каменным лицом. Казалось, ему совершенно не хочется спорить со старым Хаджи.

Стоун нашел и пнул какую-то старую банку из-под консервов. Она звонко задребезжала по камням и закончила свой путь где-то в сухих корнях старого, вывороченного древа, валявшегося на дне русла.

— Хаджи, — я вздохнул. — Я позвал тебя, чтобы помочь. Если помогать ты не хочешь — можешь идти. Тебя здесь никто не держит.

— Я лишь говорю, что все ваши идеи — глупости. Они дырявые, как дно старого котла.

— Слышь, дед, — набычился Горохов. — Предложи не дырявые. Раз такой умный.

Хаджи холодно глянул на Горохова.

— Здесь плохая позиция. Люди Карима-Паши не будут играть по вашим правилам.

— Товарищ прапорщик верно сказал, — пробурчал Фокс. — Иногда приходится работать с тем, что есть, и как получается.

— Работайте, — покачал головой Хаджи. — Но тогда мы все умрем.

— Я все еще жду предложений, — нахмурился я.

Хаджи помолчал. Потом облизал темные, обветренные губы.

— Предложений? — спросил он хрипловато. — Ты что, не слышал, что я говорю? Хорошо оборонять кишлак можно только прячась за его дувалами. Все остальное — смерть. И точка.

— Хорошо, — я сложил руки на груди. — Ты дашь нам гарантию, что когда Карим-Паша придет, парнишки типа этого твоего Джаведа не возьмутся за свои ружья и не ударят нам в спину?

— Если бы мулла разрешил и другим мужчинам драться…

— Но мулла не разрешил, — покачал я головой.

— Он обманул меня!

— Так переубеди его, — кивнул я Хаджи.

Хаджи ничего не ответил, продолжая угрюмо смотреть на меня. Потом отвел взгляд. Сглотнул.

— Я не могу.

— Я знаю, — кивнул я. — А я — не стану. Потому что в этом нет смысла. Нужно готовиться к бою, а не упрашивать стариков, чтобы они проявили милость. Паша, скорее всего, придет завтра утром.

— Или ночью, — буркнул Горохов.

— Нет, — покачал головой Фокс. — Ночью они воевать не станут. Слишком рискованно.

— Не важно, когда они начнут воевать, — возразил Хаджи, — ночью, днем, вечером. Если мы вступим в бой — то все умрем. Точка, — он глянул на меня. — Это будет последний бой. И в нем не будет никакого смысла.

— Тогда можешь не воевать, — бросил я.

Хаджи нахмурился. Поджал губы.

— Ты уже сдался, — покачал я головой. — Ты уже умер. А мне в отряде не нужен человек, подрывающий боевой настрой.

— Какой настрой? — Хаджи указал на Горохова. — Твои люди измотаны. Ранены. Они не бойцы. Вы все умрете тут. Мы умрем.

— Э, слышь, дед, — набычился Горохов, — ты давай, за себя говори…

— Молчи, мальчишка, — зыркнул на него Хаджи, потом снова обратился ко мне и повторил: — Мы все тут умрем. Ясно тебе?

— Так уходи и не умирай, — сказал я, заглядывая ему в глаза.

Несколько мгновений мы с Хаджи сверлили друг друга взглядами. Потом он сплюнул себе под сапоги и двинулся прочь.

— Мда, — вздохнул Горохов, провожая Хаджи взглядом. — А я так и думал, что толку с этого деда не будет.

— Чего я пропустил-то? — подоспел Стоун.

Никто не отреагировал на его появление.

Стоун поводил взглядом от одного к другому, потом глянул на меня:

— И куда этот старик пошел?

— Не будем отвлекаться, — проигнорировал я Стоуна. — Нужно продумать план действий.

— Продумать-то продумаем, — вздохнул Горохов, — но если так подумать, старик-то прав. Встретить их тут, в русле, было бы неплохо. Да только пойдут они по дороге. И прямиком в кишлак.

Стоун глянул на Горохова, приподняв бровь. Фокс вздохнул. Снова огляделся.

— А место для засады тут и правда неплохое. Если задуматься, — снайпер глянул на меня.

— А толку-то? — пожал плечами Горохов.

— Толк будет, — задумался я.

Пограничники и Стоун переглянулись, а потом все как один уставились на меня.

— Чего-то придумал? — кивнул горохов вопросительно.

— Есть идейка, — я улыбнулся. — Но для этого сначала придется навязать Кариму-Паше свою игру.

* * *

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — спокойно и совершенно беззлобно проговорил Карим-Паша своим бархатным, высоковатым голосом.

Это был не вопрос. Захир сглотнул. Он знал.

— Да, Карим-Паша, — проговорил Захир, когда вошел в комнатку дома, где квартировал Паша.

— Тогда расскажи. Кто эти трое, которых расстреляли вчера на дороге?

Захир попытался собраться. Он ожидал этого вопроса и подготовил ответ ещё вчера, когда понял, что Паша возвращается.

Он заговорил — спокойно, уверенно. Они шли со стороны Дараи-Шифо. Пуштуны. Трое. Без оружия, но с ножами. Он заподозрил в них лазутчиков — в конце концов, шурави где-то рядом, и нельзя исключать, что они подсылают местных. Захир остановил их. Спросил, кто они и куда идут. Они не смогли внятно ответить. Один из них вообще молчал. Двое других несли какую-то чушь. Захир решил, что это уловка. Он приказал их расстрелять на месте. Без долгих разбирательств. Так, как и следовало поступать с возможными шпионами.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо оставалось спокойным. Когда Захир закончил, он чуть склонил голову набок и спросил:

— Один из них не смог внятно ответить, что они тут делают. Двое других несли чушь. И никто из троих не сказал ничего полезного?

— Так точно, Карим-Паша.

— Странно. Обычно когда люди видят направленные на них стволы автоматов, они начинают говорить очень быстро и очень убедительно. Особенно если им есть что сказать.

Захир почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Карим-Паша говорил тихо, почти ласково. И от этого Захиру делалось как-то не по себе.

После того случая Захир почти забыл о том, что расстрелял этих троих. Подумаешь? Мало ли людей, сотрудничавших с шурави, ему приходилось расстреливать? Потому и этот случай показался Захиру обыденностью. Совершенно ничего особенного на первый взгляд.

И потому он очень удивился, когда Карим-Паша прислал за ним. А когда Захир услышал, что его вызывают доложить об убитых пуштунах, даже испугался. Неужели он совершил ошибку?

— Странно, — задумался Карим-Паша. — А мне докладывали другое. Знаешь, что?

— Нет, Карим-Паша, — покачал головой Захир.

— Очень плохо. — Карим-Паша вздохнул. — Мне сказали, что один из них всё-таки назвал себя. Он сказал, что его зовут Сабир. Что он из Дараи-Шифо. Что у него важные сведения для меня. Ты это помнишь?

Захир открыл рот и закрыл. Карим-Паша знал. Откуда? Кто-то доложил. Может, один из людей Захира, может, кто-то ещё. Это уже не имело значения.

— Он назвал чужое имя, — выдавил Захир. — Я подумал, что он лжёт. Что это уловка, чтобы… Карим-Паша… Вы же знаете, что в последнее время мужчины из местных племен то и дело шастают туда-сюда, пытаясь пройти мимо нас. Они лгут, прячутся и не хотят платить за проезд по дорогам. Вот я и подумал…

— Ты подумал, — перебил его Карим-Паша. — Ты решил. Ты приказал. Ты расстрелял троих людей, один из которых шёл ко мне с информацией. Ты лишил меня сведений о противнике. Ты понимаешь, что ты сделал?

Захир опустился на колени. Это произошло само собой. Ноги подогнулись, и он оказался на ковре, глядя в пол перед собой. Его сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

— Карим-Паша… Я служил тебе верно… Я…

— Ты служил, — согласился Карим-Паша. — И сегодня ты продолжишь служить. Двадцать плетей. Публично. И ты отстранён от командования. Завтра ты пойдёшь в бой простым бойцом. В первом ряду.

Захир поднял голову. Двадцать плетей — это боль. Унижение. Но не смерть. Он знал, что могло быть хуже. Карим-Паша мог приказать отрубить ему руку. Или голову.

— Если Аллах будет милостив, — добавил Карим-Паша, — ты искупишь свою вину кровью.

Захир молча кивнул. Он поднялся. Пятясь, вышел из комнаты. У двери он на мгновение встретился взглядом с Хехадом, охранявшим Пашу. Тот смотрел на него с каменным лицом, но Захир знал, что скрывается за этой маской. Мрачное удовлетворение. Злорадство. Они никогда не любили друг друга.

Когда Захир вышел во двор, вечерний воздух обжёг его лицо. Он вдохнул полной грудью и впервые за последние несколько минут почувствовал, что может дышать. Двадцать плетей. Это будет больно. Но он выдержит. Завтра он пойдёт в бой. В первом ряду. И если Аллах действительно будет милостив, он смоет свой позор кровью. Кровью шурави.

* * *

— Ты думаешь, выгорит? — нахмурился Горохов, хромая рядом. — План звучит рискованно.

— Всё, что ни сделай, сейчас рискованно, — ответил я.

Сумерки совсем загустели. Солнце давно скрылось за горы, но ночь еще не вступила в свои всеобъемлющие права. Мир стал темно-синим. Где-то заиграл сверчок. Вдали беспокойно завыли шакалы.

Мы возвращались обратно в кишлак — поднимались по склону к дороге, ведущей к главной улице поселения.

— Саша, — вздохнул Фокс, — мне совсем не нравится эта идея. Если вы не успеете вовремя отойти…

— Успеем, — отрезал я. — Другого пути у нас нет.

— Прапорщик Селихов в своем репертуаре, — вздохнул Стоун. — Снова принимает отчаянные решения.

Никто ему не ответил.

— М-да… — продолжил Стоун, когда понял, что ничего никто не скажет. — Не завидую я вам. Хорошо, что мне не придется сидеть с вами в окопах в первых рядах и…

— Придется, — глянул на него я.

Стоун сделал вид, что удивился.

— Правда? Товарищ командир соизволит вернуть мне оружие?

— Соизволит. Будешь стрелком. Прикрывать пулеметную точку.

Стоун хмыкнул. Получилось у него совсем невесело.

— Надо же. И ты совсем не переживаешь за бедолагу Харриса? — разулыбался он.

— Как ты думаешь, Стоун, — глянул я на него с такой же беззаботной улыбкой, какой наградил меня сам американец, — ты сможешь давать показания КГБ с переломанными ногами?

Стоун сделал вид, что задумался.

— Возможно, — пожал он плечами. — Но чтобы я мог дать показания с переломанными ногами, вам придется всю дорогу нести меня на руках.

— Если мне разрешат переломать тебе ноги, — буркнул Горохов, хромавший у него за спиной, — я буду первым, кто согласится тащить тебя на закорках.

Стоун помрачнел. Глянул на меня.

— Пожалуй, мои ноги мне еще пригодятся.

— Вот и славненько, — суховато ответил я и хлопнул Стоуна по плечу. — В таком случае бедолаге Харрису бояться нечего. Ведь так?

— Так, — выдохнул Стоун.

Дальше шли молча.

Путь наш шел по склону вверх, к дороге, а дальше через кишлак к дому лекаря. Когда мы вышли на тропу, то почти разом замерли.

— Это еще что за черт? — угрюмо спросил Горохов, стараясь проглядеть темноту.

— Оружие к бою, — сказал я, снимая с плеча автомат.

Горохов и Фокс последовали моему примеру. Стоун, помявшись немного, подобрал с земли увесистый камень.

Все потому, что из лесу вышел человек. Первые несколько мгновений было непонятно — один он, или это лишь арьергард группы. Непонятно, вооружён ли он, или же двигается к нам без оружия. В общем, ничего было непонятно.

— Пришел Карим-Паша? — спросил горохов.

Человек, державшийся некоторое время более-менее ровно, вдруг сгорбился. Шаг его стал совсем нетвердым, а спустя мгновение он и вовсе без сил рухнул на дорогу.

— Он ранен, — бросил я, — за мной.

Мы все разом двинулись к лежащему, держа оружие наготове.

— А если это ловушка? — не сбавляя темпа, спросил Фокс.

— Вот сейчас и проверим, — ответил я. — Всем сохранять бдительность. Огонь по усмотрению.