— Джавед! — крикнул Хаджи, — что ты делаешь⁈

Джавед, молодой, горячий, с воспалёнными, злыми глазами, направил ствол своего старого охотничьего ружья прямо на прапорщика.

Краем глаза Хаджи заметил, что Селихов даже не пошевелился. Он просто стоял, прямой и холодный, как нож, который вонзили в землю. И пристально смотрел на Джаведа.

Хаджи не думал. Он просто шагнул вперёд и заслонил Селихова собой.

Теперь чёрное жерло ружейного ствола смотрело в грудь Хаджи.

— Джавед! — повторил он. — Опусти!

Парень замер. Его палец лежал на спусковом крючке, но выстрела не последовало. Он смотрел на Хаджи расширенными глазами, и в этом взгляде было не только удивление — было в нём и непонимание. Он не мог взять в толк, почему Хаджи, которого только что унизили перед всем кишлаком, встаёт на защиту своего обидчика.

Этого мгновения хватило. Двое мужчин из толпы — старый Фарук и ещё один, по имени Рашид, — схватили Джаведа за руки. Ружьё вырвали, заломали стволом вниз. Джавед рванулся, закричал, но его держали крепко.

— Тихо! — крикнул мулла, и его голос, усиленный гневом, перекрыл шум. — Тихо всем!

Толпа затихла. Джавед перестал вырываться, но глаза его горели от злости. Он смотрел на Хаджи и тяжело дышал, как загнанный зверь.

— Ты! — выкрикнул он. — Ты предатель! Поединок ничего не значит! Он проводился с неверными! Кяфирами! Мы ничего им не должны!

Хаджи спокойно вытер кровь со щеки.

— Честь есть честь, — сказал он. — Мы приняли условия. Мы проиграли. И теперь, по закону гор, обязаны помочь им.

— Помочь⁈ — Джавед сплюнул. — Значит, ради чести, ты готов пустить всех нас под нож? Готов воевать с Карим-Пашой бок о бок с шурави?

Толпа снова загудела. Хаджи чувствовал, как взгляды собравшихся скрещиваются на нём — одни с сочувствием, другие с едва скрываемой злобой. Он знал, что этот вопрос будет задан. Знал, что Джавед не успокоится, пока не выплеснет всё, что кипело у него внутри.

Он не ответил прямо. Вместо этого он шагнул ближе к парню и заглянул ему в глаза.

— Тебе следовало бы поучиться культуре у твоего брата, — сказал он холодно. — Сабир хотя бы умел слушать, прежде чем хвататься за оружие.

Джавед вздрогнул, как от пощёчины.

— Кстати, — продолжил Хаджи, и голос его стал тише, — где он? Где Сабир? Почему он не присматривает за тобой? Почему не оградил тебя от той глупости, что ты сейчас совершил?

Парень не ответил. Он только смотрел на Хаджи волком, и в его воспалённых глазах медленно проступало что-то ещё. Что-то, чего он не хотел показывать. Хаджи узнал это выражение. Так смотрят люди, которые знают правду и боятся, что она выплывет наружу.

— Где твой брат, Джавед? — повторил Хаджи. Теперь он уже знал ответ. Но хотел услышать его из уст парня.

Джавед молчал. Его губы сжались в тонкую линию. Руки, которые всё ещё держали за спиной, сжались в кулаки. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Где твой брат? — уже зная ответ, от чистой злости спросил Хаджи.

— Он… ушёл… — ответил Джавед, глядя на Хаджи волком.

— Куда?

Джавед не ответил.

— Куда, Джавед⁈

— Ты знаешь куда, — покачал он головой.

— Глупый мальчишка! — крикнул Хаджи. Но почти сразу взял себя в руки.

Потом он отвернулся. Посмотрел на запад, где солнце уже касалось гор. Сабир ушёл. Ушёл к Карим-Паше.

И тогда Хаджи стало горько. Он подумал о том, сколько ещё молодых, сильных мужчин решит перейти на сторону Карима-Паши, который придёт сюда совсем скоро. О том, на какую горькую судьбу он обрёк сам себя, когда решился подначить птичника на обман.

— Отпустите его, — сказал Хаджи Фаруку и Рашиду.

Те переглянулись, но подчинились. Джавед вырвал руки, потёр запястья. Он всё ещё смотрел на Хаджи с ненавистью, но уже не кричал.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — сказал Хаджи, не оборачиваясь. — Но если хочешь жить, завтра будь рядом со мной. Или уходи из кишлака. Третьего пути у тебя нет.

* * *

В это время, где-то в кишлаке Дашти-Арча

Мэддокс и Хехад метали ножи в старую деревянную дверь.

Хехад показывал американцу разные приёмы — он брал нож за лезвие, а потом резким, почти неуловимым движением отправлял его в полёт.

Нож входил в доску с глухим стуком. У Мэддокса получалось хуже — нож дважды рикошетил от доски и падал в пыль, едва ли не под ноги майору.

В такие моменты Мэддокс, зло ругаясь, отскакивал в сторону, чтобы острый клинок не порезал ему ноги.

Хехад усмехался, показывал пальцем сначала на американца, потом на нож, потом на свою голову и крутил пальцем у виска. Жест был интернациональным. Мэддокс хмыкал и подбирал нож с земли.

Они сидели во дворе уже битый час. Рана на плече у Мэддокса почти не болела, если не считать тупой, тянущей боли по ночам. Местный лекарь знал своё дело.

Хехад тоже шёл на поправку — пуля, что прошила ему плечо, уже не беспокоила его так сильно. Оба оказались в одинаковом положении — не у дел.

Мэддокс был ранен, и кроме того, прекрасно понимал, что уйти ему никто не даст. А почему Хехад не командовал сейчас повстанцами, Мэддоксу было непонятно. Да он особо-то и не задумывался.

После всего, что с ним случилось, Мэддоксу вообще не очень-то хотелось о чём бы то ни было задумываться.

Он просто ел, потому что кормили, и давал старику-травнику менять повязки, потому что меняли. Ну и метал с Хехадом ножи, потому что нужно было как-то убить время.

Они не понимали языка друг друга. Совсем. Но для метания ножей слова были не нужны. Хехад показывал свою технику — Мэддокс пытался повторить. Потом и он показывал, как умел метать ножи сам. И моджахеда это веселило.

Иногда Хехад одобрительно кивал. Чаще — качал головой и что-то бормотал на своём гортанном, варварском языке. Что-то подсказывало Мэддоксу, что это были ругательства.

— А, иди ты в задницу, говноед, — беззлобно и даже с улыбкой отвечал ему Мэддокс в такие моменты.

Так и общались.

Двор, в котором они сидели, принадлежал какому-то местному крестьянину, который сдал его людям Карим-Паши под постой. Глинобитные стены, пыльный клочок земли, навес от солнца. В углу валялась конская сбруя. Пахло сухим навозом и пылью. Ничего особенного.

Карим-Паши не было в Дашти-Арча уже несколько дней. Хехад как-то объяснил это Мэддоксу, нарисовав пальцем в пыли человечка, который уходит за горы. Мэддокс понял.

Карим-Паша уехал по делам. Без него в кишлаке было тихо — люди занимались своими делами, моджахеды бездельничали, лошади стояли в загонах.

Хехад как раз в очередной раз показывал, как правильно держать нож перед броском — он взял Мэддокса за запястье и поправил угол, — когда со стороны главной дороги послышался стук копыт. Хехад замер. Потом поднялся и прищурился, вглядываясь в облако пыли, поднимавшееся у въезда в кишлак.

Мэддокс тоже обернулся.

Отряд всадников въезжал в Дашти-Арча. Впереди, на сером коне, ехал Карим-Паша. Его Мэддокс узнал сразу — по прямой спине, по тому, как он держался в седле. Рядом с ним, чуть позади, ехал кто-то ещё. Мэддокс пригляделся.

Этот человек был одет как все местные — чапан, чалма, кушак. Но на носу у него сидели тёмные солнцезащитные очки. Дорогие. И слишком западные. Такие не купишь на базаре в Кабуле. Такие привозят с собой люди, у которых есть доступ к благам совсем другого мира.

Хехад тоже его заметил. Он нахмурился и сплюнул. Потом глянул на Мэддокса и провёл пальцем по горлу — жест, который не нуждался в переводе. Мэддокс понял. Этот тип Хехаду не нравился.

Всадники спешились у большого дома, где квартировал Карим-Паша. Незнакомец в очках спрыгнул с коня легко и даже почти грациозно. Он был ниже ростом, чем большинство моджахедов, но двигался с уверенностью человека, который привык, что его слушаются. Карим-Паша что-то сказал ему, тот кивнул. Они вошли в дом.

Хехад проводил их взглядом и снова сплюнул. Потом повернулся к Мэддоксу, развёл руками, будто говоря: «Ну что тут поделаешь». И они вернулись к ножам.

Прошло около часа. Солнце уже начало клониться к горам, когда во двор вошёл один из людей Карим-Паши — молодой парень, которого Мэддокс видел несколько раз, но имени не знал. Он подошёл к американцу и жестом показал: иди за мной. Мэддокс переглянулся с Хехадом. Тот пожал плечами — мол, тебя зовут, не меня.

Мэддокса привели в одну из саклей неподалёку.

Внутри было полутемно и прохладно. На полу лежали старые ковры. У стены сидел тот самый незнакомец. Теперь он был без чалмы и Мэддокс заметил, что он носил светлые волосы. Стрижка была короткая. Очки он снял и держал в руке. Глаза у него были серые, холодные и какие-то оценивающие.

Он посмотрел на Мэддокса и кивнул на ковёр напротив. Садись, мол.

Мэддокс сел. Незнакомец заговорил по-английски. Голос у него был спокойный, даже скучающий.

— Агент ЦРУ, Алан Грейвз, — сказал он. — Приятно познакомиться с вами лично, майор Мэддокс.

С этими словами он показал значок — Мэддокс увидел знакомую эмблему.

И почувствовал, как внутри у него что-то едва заметно дёрнулось. Это был свой. Свой, нормальный белый человек среди всей этой кучи уродливых, смуглых и обветренных лиц, которые Мэддокс привык видеть вокруг за эти больше чем полгода работы в Афганистане.

Мэддокс обрадовался. Искренне. Почти как ребенок, пусть и не показал этого внешне.

Он уже было открыл рот, чтобы спросить про эвакуацию, про то, как Грейвз собирается его вытаскивать, но тот поднял руку.

Грейвз заговорил о том, что Мэддокс провалил операцию. Что семь месяцев работы пошли коту под хвост. Что он потерял людей, потерял Стоуна, потерял всё. Что он уже несколько дней как разжалован в рядовые. Грейвз говорил это спокойно, почти равнодушно, и от этого становилось Мэддоксу вдруг невероятно паршиво.

Мэддокс вспыхнул раньше, чем специальный агент успел закончить свою речь. Он вскочил. Начал орать — что они делали всё, что могли, что их предали, что Махди оказался сволочью, что Стоун сбежал, что русские…

Грейвз слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным. Когда Мэддокс выдохся, Грейвз сказал:

— Сядьте, Мэддокс.

Мэддокс сел, пусть и не сразу.

— Вы ещё можете всё вернуть, — спокойным, вкрадчивым голосом продолжил агент. — Можете восстановить своё офицерское звание. Но для этого нужно выполнить одну задачу.

Грейвз достал из-за кушака конверт и бросил его перед Мэддоксом. Тот взял. Внутри были документы — несколько фотографий, текст на арабском, какие-то схемы. Мэддокс не стал вчитываться.

— В отряде советских солдат, засевшем в кишлаке Дараи-Шифо, — сказал Грейвз, — есть братья-близнецы. Селиховы. Они представляют особый интерес. Завтра утром Карим-Паша выдвинется к кишлаку. Я буду участвовать как наблюдатель. Вы тоже пойдёте. Карим-Паша даст вам небольшой отряд. И вы выполните приказ.

— Приказ? — мрачно и даже устало спросил Мэддокс. — Взять Стоуна?

Грейвз покачал головой.

— Стоуна не нужно брать. Его нужно убить. Всё, игры кончились. В первый раз вы не смогли доставить его живым. Теперь нужно действовать наверняка.

Он указал на конверт. Мэддокс снова открыл его. Теперь он разглядел фотографии. Двое молодых парней. Очень похожи. Братья-близнецы.

Мэддокс нахмурился. Нахмурился, потому что это лицо, которое они носили одно на двоих, показалось ему смутно знакомым.

— Скажите, Мэддокс, — снова начал Грейвз, — вы хотите, чтобы всё стало как раньше?

— Чёрт, да, — проговорил Мэддокс, отрывая взгляд от чёрно-белых фотографий, — вы ещё спрашиваете?

— Очень хорошо, — улыбнулся Грейвз. — Тогда приведи мне одного из них. Любого.

* * *

— Аллах явил правду! — громко проговорил мулла. — Шурави не оскверняли Намус. Птичник ослеп от страха и возвёл напраслину. Позор смыт!

Конечно же, слов я не понимал. Переводил Хаджи, стоявший рядом.

Только что мулла вывел в центр круга кафтарбоза Ахмада. Птичник дрожал, как осиновый лист. Ноги его заплетались, и мулле пришлось буквально тащить его за плечо. Толпа расступалась перед ними, и я видел, как люди смотрят на Ахмада — кто с презрением, кто с жалостью. Кто-то из молодых сплюнул ему под ноги. Птичник этого даже не заметил. Его глаза были прикованы к земле, словно он надеялся, что она разверзнется и поглотит его.

Мулла остановился напротив Фокса, которого пригласили в круг. Птичник рухнул на колени, уткнувшись лбом в окаменевшую глину. Его спина вздрагивала.

— Позор смыт! — повторил мулла.

Фокс стоял молча. Его лицо было непроницаемым. Я знал, чего ему стоило это спокойствие — снайпер не любил быть в центре внимания, и уж тем более ему не нравилось быть объектом чужих ритуалов.

Он просто смотрел на склонённого перед ним человека и молчал.

Хаджи взял свой кушак, который уже успел аккуратно сложить. Потом опустился и уложил его к ногам Фокса. Ткань легла в пыль. Насколько я понял, это был ритуальный дар примирения.

Но затем он сделал то, чего не ожидал никто.

Хаджи опустился на колени. Сам. Перед Фоксом. Перед всеми.

Толпа затихла. Я услышал, как кто-то из старейшин тихо ахнул. Даже мулла замер, не успев произнести следующую ритуальную фразу. Хаджи Абдулла, гордый пуштун, бывший солдат, человек, который никогда ни перед кем не склонял головы, стоял на коленях перед советским солдатом.

— Это я, — сказал на русском и тут же повторил на дари. Голос его прозвучал низко, но в мёртвой тишине его услышали все. — Я побудил Ахмада на ложь. Я пришёл к нему и потребовал, чтобы он обвинил твоего человека, Дагдар. Я хотел выгнать вас из кишлака любой ценой. Я думал, что защищаю свой дом. Но я ошибался.

Он замолчал. Склонил голову. Его спина, прямая и гордая, теперь сгорбилась. Я видел, как напряжены его плечи, как пальцы сжаты в кулаки на коленях. Этот человек не привык просить прощения. Он вообще не привык просить. И сейчас каждое слово давалось ему с огромным трудом.

Фокс долго смотрел на него. Потом глянул на меня. Во взгляде его застыл немой вопрос. Я кивнул вниз, на кушак. Тогда Фокс наклонился, поднял с земли дар и протянул обратно Хаджи.

— Вставай, — сказал он коротко.

Хаджи поднял голову. В его глазах стояло непонимание.

— Вставай, — повторил Фокс. — Я не держу зла.

Хаджи медленно поднялся. Принял пату из рук снайпера. Толпа загудела — теперь уже одобрительно. Я видел, как старейшины переглядываются, как мулла вытирает лоб рукавом. Напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать.

Мулла поднял руки, призывая к тишине. Потом старик скрылся в мечети и через минуту вышел с Кораном в руках. Книга была завёрнута в зелёную шёлковую ткань. Он держал её бережно, как величайшую драгоценность. Остановился перед Хаджи.

— Подойди, — сказал он.

Хаджи шагнул вперёд. Положил правую руку на Коран. Его лицо было торжественным, но я заметил, как подрагивали его пальцы.

— Моё слово твёрдо, как скалы Гиндукуша, — произнёс он и глянул на меня. — Мои люди и твои люди, Дагдар, теперь один отряд. Мы встретим врага вместе.

Не ответив, я только кивнул.

Мулла поцеловал Коран и объявил себя Замином — гарантом договоренности.

Я уже было выдохнул. Но старик ещё не закончил.

А потом проговорил что-то на дари. Хаджи нахмурился. Непонимающе покачал головой. Мулла ему ответил. Ответил вежливо, но строго.

Хаджи снова бросил несколько фраз. Указал на мечеть. Указал на нас, стоящих рядом. Потом развёл руками.

Он явно был чем-то раздражён.

— Вот так новости, — хмыкнул Стоун, неведомо когда оказавшийся рядом.

— О чём они спорят? — глянул я на Стоуна.

Стоун вздохнул. Несколько безразлично пожал плечами.

— Хаджи считает, что на защиту кишлака вместе с нами должны встать все мужчины, готовые держать оружие.

— А мулла, видимо, считает по-другому, — суховато проговорил я.

— Совершенно верно, — кивнул Стоун. — Мулла считает, что по договору сражаться с нами бок о бок должны только Хаджи Абдулла. — Стоун многозначительно глянул на меня и приподнял бровь. — А вместе с ним и старый птичник Ахмад.

От автора:

* * *

Буст: Я погиб в современном бою, а очнулся в 41-ом в теле бойца, в одиночку остановившего танковую колонну врага. Теперь фрицам противостоит настоящий «Мастер огня» https://author.today/reader/604985