— Нужно уходить! Нужно однозначно уходить! — проговорил лейтенант Астафьев, когда я закончил излагать суть дела.

Я собрал всех в доме лекаря через час после того, как Абдул-Хаким рассказал мне о письме. Молчание больше не имело смысла. Каждый из моих людей должен был знать, что нас ждёт, и каждый должен был решить для себя, что делать дальше. Я собирался им в этом помочь.

Конечно, мы и так знали, что рано или поздно Карим-Паша придёт за нами. Но предполагать и знать точно — вещи несравнимо разные.

И теперь мы знали. А это означает — нужно спланировать, как нам действовать дальше.

Люди расселись кто где.

Громила боком полулежал на топчане, подпирая голову локтем и стараясь не тревожить раны на спине. Я видел, что даже такая поза приносит Громиле болезненные неудобства. Однако боец терпел. Лицо его было напряжённо сосредоточенным. И сложно сказать — в боли ли дело, или же в том, в каких обстоятельствах мы оказались.

Горохов устроился рядом, вытянув больную ногу. Костыли стояли у стены, и он то и дело косился на них. Саша сел справа от меня, Фокс привалился плечом к дверному косяку. Надир, уже без верёвок, но всё ещё растирающий затёкшие запястья, сидел на корточках у очага. Стоун и Харрис расположились у дальней стены. Лейтенант Астафьев стоял, скрестив руки на груди. Он всегда стоял, когда нервничал. Лекарь пристроился у входа, словно в любую минуту готов был выскользнуть за дверь.

Астафьев обвёл всех взглядом. Никто, кажется, не торопился отвечать ему. Бойцы поглядывали на командира сапёров с каким-то угрюмым равнодушием.

— Ну что вы молчите? — даже как-то возмущённо спросил он. — Разве я не прав? Идти нужно прямо сейчас. Пока эти… — он запнулся, подбирая слово, — пока местные не ударили нам в спину. Карим-Паша придёт, и они нас сдадут. Всех до единого.

Он замолчал. Снова посмотрел на бойцов, как бы ища поддержки.

— Тогда нам всем конец, разве не понимаете⁈

Я молчал, наблюдая за реакцией остальных. В какой-то момент встретился взглядом со Стоуном. Американец вздохнул и вдруг заговорил:

— Сдадут.

Он сидел, вытянув ноги, и говорил с ленцой, но глаза у него всё равно оставались привычно холодными.

— Я бы на их месте сдал, — пожал он плечами. — Прагматичный выбор.

Стоун поймал мой взгляд. Хмыкнул.

— А ты бы сдал, Селихов? А? Будь ты на их месте?

— Я спрашиваю вашего мнения о том, — ответил я ему холодно, — как ситуацию видите вы. Об афганцах мне и так всё ясно.

На самом деле, целью моей было не понять, что именно делать, а уловить настроение бойцов. Распознать, готовы ли они к противостоянию, которое нам предстоит. Или же нет.

Стоун усмехнулся и продолжил:

— Мы не знаем, сколько у Карим-Паши людей. Может, тридцать. Может, пятьдесят. А сколько нас? Горстка, почти половина из которых ранены. — Он кивнул на входную дверь. — Уйти сейчас — значит получить шанс на выживание. Остаться — значит положиться на милость судьбы и вот этих вот. — Он обвёл рукой комнату, явно имея в виду и лекаря, и Надира, и весь кишлак.

Когда Стоун закончил, в комнате повисла мрачная тишина. Правда, висела она недолго. Саша, сидевший рядом со мной, подал голос. Он говорил тихо, но твёрдо.

— Я тоже считаю, что нужно уходить. Здесь мы как в мышеловке. Если нас окружат, выйти уже не сможем. А если уйдём сейчас, у нас будет фора. Может, успеем добраться до советской зоны ответственности прежде, чем они нас догонят.

— До нашей зоны три дня пути, — глухо проговорил Горохов. — С моей ногой и с Громилой — все пять. Конница догонит нас к вечеру первого дня. И перестреляет, как куропаток. Хорош план, ничего не скажешь.

Громила закашлялся и сплюнул в тряпку. Потом, морщась, с трудом попытался подняться, чтобы сесть. Фокс было кинулся ему помочь, но Громила показал снайперу руку в останавливающем жесте. Потом с трудом уселся, зашипел от боли.

— Сидеть тут — тоже не мёд, — прохрипел он наконец. — Но там, в горах, нам хана. А здесь хоть стены есть. Плюс — мы на высоте, которую можно оборонять. Внизу зеленка, где можно устроить засады.

Стоун от слов Громилы только снисходительно вздохнул. Закатил глаза. Саша нахмурился.

— Я считаю, — продолжал Громила, — нужно встретить их как надо. Будем бежать — точно все помрём. А тут есть шанс отбиться.

Фокс кивнул.

— Был бы шанс уйти, если бы вся группа крепко стояла на ногах, — сказал он спокойно. — Потом глянул сначала на Горохова, потом на Громилу. Спокойно добавил: — А мы своих не бросаем.

— Значит, остаёмся, — подытожил Горохов.

— Значит, остаёмся, — повторил за ним Фокс.

Астафьев вспыхнул почти сразу.

— Это безумие! — он повысил голос. — Вы предлагаете сидеть и ждать, пока нас перебьют⁈ Вы понимаете, что местные нас сдадут⁈ Они уже нас сдали! Этот лекарь, — он ткнул пальцем в Абдул-Хакима, и тот вжался в стену, — он работает на Карим-Пашу! Он продаёт ему травы! Он нас продаст! И этот, — палец переместился на Надира, — он вообще неизвестно чей!

— Заткнись, — негромко сказал Горохов.

— Что⁈

— Заткнись, говорю. Ты уже один раз повёл людей. Двоих потерял. Теперь просто сиди и слушай, когда взрослые разговаривают.

— Ты… Ты чего себе позволяешь?.. — захлебнулся Астафьев собственным вздохом.

Лейтенант побелел. Открыл рот, закрыл.

Я видел, как у него трясутся руки. Он оглянулся на сапёров, ища поддержки, но Ковалёв отвёл глаза, а Седых покачал головой. Лейтенант остался один. Он резко развернулся и вышел из дома, хлопнув дверью.

Наступила тишина. Стоун хмыкнул и откинулся к стене. Саша опустил голову. Громила снова закашлялся и снова принялся устраиваться на топчане, чтобы лечь боком. Горохов угрюмо смотрел в пол.

Я молчал. Слушал. Анализировал. Каждый аргумент. Каждую эмоцию. Те, кто хотел уйти, боялись предательства и окружения. Те, кто хотел остаться, боялись погони и потери раненых. И те и другие были правы по-своему. Но сейчас важнее всего было не кто прав, а насколько мы боеспособны.

Я уже давно понимал, что уходить — значит почти наверняка погибнуть, когда нас настигнут конники. Но если остаться, если организовать оборону, определённый шанс выстоять был.

Да и патроны с оружием у нас теперь есть. Главная проблема — недостаток людей. Но да где ж их возьмёшь-то? Разве что афганцы вокруг.

— Афганцы… — задумавшись, проговорил я вслух.

— Чего? — удивился Горохов. — Чего ты там говоришь, прапор?

Бойцы, кто явно расслышал слово, что я произнёс, вдруг загалдели.

Однако я сразу поднял руку, и все замолчали.

— Мы и без того знали, что Карим-Паша рано или поздно придёт, — сказал я. — Но на наше счастье, он сам предупредил нас, когда именно. Это лишило его эффекта неожиданности.

Я обернулся к лекарю.

— Как мулла и старейшины относятся к Карим-Паше?

Абдул-Хаким вздрогнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Боятся, — ответил он. — Они его боятся. Стараются не ссориться. Платят дань, когда требуют.

— Платят дань — значит, не любят, — сказал я. — Это хорошо.

Я повернулся к Надиру. Тот молча кивнул, подтверждая слова лекаря.

— Тогда собирайся, — сказал я Абдул-Хакиму.

— Куда? — не понял он.

— Ты говорил, что не уведомил старейшин о письме. Так?

— Так, — пробормотал лекарь.

— Вот и пойдём. Уведомим. И посмотрим, что они нам ответят.

* * *

— О, Аллах! — возвёл очи горе кафтарбоз Ахмад, — да ты никак решился разума, раз такое предлагаешь!

Над голубятней летала небольшая стайка голубей. Большинство же облепили башенку-голубятню, возвышавшуюся на крыше дома старого птичника. Когда один из голубей сорвался с насеста, громко захлопав крыльями, Хаджи Абдулла поднял глаза к небу.

Абдулла пришёл к кафтарбозу после полудня. Птичник же, привычным делом, был рад гостю и, встретив его, пригласил в дом, чтобы угостить чаем. Однако Хаджи Абдулла почти сразу вежливо отказался. И заявил, что им нужно поговорить. Поговорить о чём-то очень важном.

Когда они вошли в хозяйственный сад и Хаджи наконец изложил нетерпеливому птичнику свои планы, тот пришёл в ужас.

— Ты никак и сам стыдишься перед всевышним! — понизил голос кафтарбоз, — стыдишься того, что предлагаешь мне сделать!

— Время стыдиться прошло, Ахмад, — Хаджи Абдулла опустил взгляд на кафтарбоза, — теперь нужно действовать, пока не поздно.

— Но не так же! Не так! Это… — Он снова понизил голос, обернулся и бросил взгляд на свой дом. Бросил так, будто боялся, что там, за окнами, может спрятаться кто-то из его семьи — может, жена, может, одна из дочерей. Спрятаться и всё услышать. — Это же шарм… Позор на весь мой род, Хаджи…

— Как ты можешь говорить о позоре, — спокойно ответил Хаджи Абдулла, — когда над нашим домом висит беда? А если мы не выгоним шурави, эта беда станет настоящей. Осязаемой. Она превратится в автоматы и пули, свистящие над головами у наших детей. У твоих детей.

— Всё, что ты говоришь, действительно ужасно, — проговорил кафтарбоз, ссутулившись и втягивая голову в плечи. — Я тоже хочу прогнать шурави из нашего дома, чтобы уберечься от Карима-Паши… Но не такой ценой…

— Цена более чем приемлемая, — покачал головой Хаджи. — Вместо беды в нашем, а значит, и в твоём доме, два часа позора и жизнь одного-единственного шурави. Этого Селихова.

— Но почему моя семья? — Кафтарбоз, жалобно уставившись в лицо Хаджи, отчаянно схватил себя за рубаху на груди так, будто его вот-вот разденут до нитки. — Почему мой род? Мои… Дочери?

Хаджи ответил ему не сразу. Несколько мгновений он стоял над ним, холодный и даже отстранённый, словно ледяная глыба.

— Прости, Ахмад, — проговорил он бесстрастно. — Видит Аллах, мне жаль, что приходится просить тебя об этом. Я знаю, решиться на такой шаг тяжело.

— Решиться на такой шаг — это позор на весь мой род! — повысил вдруг голос кафтарбоз, но почти сразу оглянулся к дому.

— Я знаю, что решиться тяжело, — терпеливо повторил Хаджи. — Но знаю я и ещё кое-что. Знаю, насколько сложно тебе выплачивать мне свой долг. Разве ты забыл, кто одолжил тебе денег, чтобы ты мог заплатить калым отцу твоей жены?

Кафтарбоз Ахмад просто побледнел, когда услышал эти слова. Не зная, что ему сказать, он лишь сглотнул, стараясь избавиться от тяжёлого кома, подступившего к горлу.

— Разве ты забыл, — продолжил Хаджи, и голос его похолодел, — что твой дом, вот этот самый, над которым ты построил свою чудесную голубятню, состоит у меня в закладе?

— Я… Я исправно выплачиваю тебе долг, Хаджи, — едва ли не пропищал Ахмад. В душе у него кипела гремучая смесь из чувств возмущения, страха и отчаяния. — Я…

— Но все эти годы я принимал у тебя любые платежи, — покачал головой Хаджи. — Даже если они были меньше оговоренной суммы. Вспомни, ты обещал отдать мне половину долга через год. Но половину ты смог выплатить только через десять лет. Не так ли?

— Но…

— И видит Аллах, это стало возможным только по моей милости. Я видел, что твоя семья растёт. Видел, сколько ртов тебе приходится кормить.

— Хаджи Абдулла…

— Если ты согласишься, — быстро сказал Хаджи, — я готов простить долг полностью. И вернуть заклад тебе.

Кафтарбоз округлил глаза от изумления.

— Честь рода дороже любых денег и… — наконец решился пробормотать он.

— У тебя много дочерей, — снова перебил его Хаджи. — Если долга не будет, ты станешь богатым человеком, когда начнёшь выдавать своих дочерей замуж. Сколько там твоей Алие?

— Ч-четырнадцать лет…

— Два года. Два года, Ахмад. И те деньги, что ты отдал бы мне в уплату, ты можешь пустить в дело.

Кафтарбоз явно засомневался. Принялся кряхтеть, топчась на месте.

— Два часа, — поторопил его Хаджи, — два часа позора, который я почти сразу смою кровью этого шурави. И долга больше не будет…

— Но… Но ложь… Лжесвидетельство — это харам, — цеплялся Ахмад за свой последний довод. — Мы будем гореть в аду, если…

— Гореть в аду буду я, — спокойно сказал Хаджи. — А ты… Ты только приобретёшь, если согласишься.

Кафтарбоз нервно поджимал и разжимал губы. На его высоком, с залысинами лбу выступила густая испарина. Он колебался. Колебался и не знал, как ему поступить.

— Два часа, — повторил Хаджи. — Лишь два часа позора, и твоя жизнь изменится в лучшую сторону.

Наконец, Ахмад сглотнул. И решился. Но нет, не согласиться. Он решился возразить снова, потому что придумал очередной, по-настоящему последний довод:

— А если шурави тебя одолеет? Если он выйдет победителем? Что тогда?

Хаджи не ответил сразу. Не ответил, потому что сам почувствовал укол сомнения в своей душе. И на миг ему показалось, что он, бывший солдат и настоящий воин, в этом отношении похож на того самого жалкого, трясущегося перед ним кафтарбоза, который не может решиться на поступок. Поступок, от которого зависит жизнь их кишлака.

Хаджи сильнее сжал рукоять кинжала, заложенного за его цветастый кушак. Кафтарбоз Ахмад это заметил. И побледнел ещё сильнее.

— Я не проиграю, — покачал Хаджи головой. — Шурави не привыкли сходиться с врагом на длину кинжала. Они привыкли к автоматам и гранатам. Но не к клинкам.

— Но этот шурави… — зашептал Ахмад, — я видел его у мечети… Он молод, но у него такой взгляд, — кафтарбоз снова сглотнул. — Клянусь бородой пророка Мохаммада, у меня душа оледенела, когда я его увидел…

Хаджи нахмурился. А потом почувствовал, что его злит, с каким почти сакральным придыханием кафтарбоз проговорил эти слова. Ему показалось, что и птичник увидел в мальчишке-прапорщике что-то странное. Что-то такое, что нельзя было объяснить. Такое, что увидел и сам Хаджи сегодня утром. Увидел и яростно убеждал себя в том, что ему это лишь кажется.

Абдулла, впрочем, очень быстро взял себя в руки.

— Их командир, — сказал он сухо и даже немного заносчиво, — лишь обычный мальчишка. Ничего больше.

— У него глаза старца… — нерешительно заметил кафтарбоз.

— Он обычный мальчишка. И всё, — строго, почти зло ответил Хаджи.

Резкость ответа заставила птичника сильнее вжать голову в плечи. Он замолчал, словно бы не решаясь издать хотя бы единственный звук.

— Так скажи мне, Ахмад, — наконец заговорил Хаджи, когда ему показалось, что молчание кафтарбоза слишком уж затянулось, — ты согласен на мои условия или же нет?

* * *

Солнце клонилось к закату, и в кишлаке в это время, время незадолго до вечерней молитвы, всегда было особенно людно.

Но когда мы с Фоксом, Стоуном и Абдул-Хакимом приближались к мечети, заметили там настоящее столпотворение.

Во дворе, за распахнутыми настежь воротами, толпились десятки мужчин в чалмах и серых рубахах-периханах. Они были взволнованы. Что-то кричали, вскидывали руки в яростных жестах.

— Чего у них тут происходит? — тихо спросил Фокс, настороженно озираясь по сторонам.

Обычно болтливый Стоун тоже затих, косясь на сидящих под навесом маленькой чайханы стариков. Я заметил, как один из старцев, при виде нас, поморщился и зло сплюнул. Двое других просто проводили нас ледяными, полными неприязни взглядами.

Увидев это, лекарь просто побледнел от страха, вцепившись в свою тряпичную сумку, которую всюду таскал с собой.

— Не знаю, — бросил я холодно. — Но мне тоже это не нравится.

Когда мы приблизились к воротам, детишки, что крутились под глинобитным забором мечети, все как один уставились на нас и принялись злословить. Некоторые из них, схватившись за камни, пытались напугать нас, делая вид, что вот-вот бросят свои «снаряды».

Мы продолжали невозмутимо приближаться к мечети.

— Что они говорят? — спросил я у Стоуна.

Стоун мрачно засопел.

— Поносят нас на чём свет стоит, — пробурчал он настороженно.

— Кяфир! — кричали мужчины, собравшиеся перед мечетью, — Кяфир!

— Намус!

— Шарм!

Мулла, стоявший на низеньких ступенях мечети, немного возвышался над толпой и, поднимая руки в примирительном жесте, что-то говорил собравшимся.

— Они, кажется, не в духе, — проговорил Фокс холодно, и я краем глаза заметил, как у него на виске застыла капля пота. — Может, назад повернём?

— Если они злятся на нас, — ответил я настороженно, — поворачивать уже поздно.

Кто-то из мужчин нас заметил. Закричал, указывая пальцем. Остальные тут же принялись оборачиваться. Принялись кричать. Тотчас же тут и там замелькали злые лица.

Мы остановились, не доходя до толпы пятнадцати шагов. Фокс нервно поправил ремень висящего на спине автомата.

— Товарищ прапорщик?

— Тихо, — сказал я ему, не сводя с толпы глаз. — Без резких движений.

— Мы трупы, — почти равнодушно заявил Стоун.

— А… А если они кинутся? — спросил Фокс, не поворачивая головы.

— Тогда будем защищаться, — решил я.

Мулла выше поднял руки, стараясь пересилить голос толпы собственным, уже охрипшим голосом.

Неожиданно внутри толпы началось ещё более активное шевеление. А потом к нам пробился… Хаджи Абдулла. Он вёл за руку бледного как кость, трясущегося мужчину.

Потом Хаджи указал на нас пальцем и что-то закричал остальным. Толпа взволновалась. Я заметил, как в руках афганцев то и дело откуда ни возьмись стали появляться палки и камни.

— Оружие к бою, — проговорил я тихо и снял автомат с плеча.

Фокс последовал моему примеру.

— Огонь — только по моей команде.

Хаджи продолжал что-то кричать. Потом достал кинжал в ножнах из-за кушака и поднял его над головой. Толпа заволновалась ещё сильнее. Их злость и ликование смешались в одну единую какофонию человеческих голосов.

— Что ты сказал им, Хаджи Абдулла⁈ — громко крикнул я, пересиливая гул голосов. — Что ты опять затеял⁈

— Я затеял⁈ — ответил он на русском. — Я⁈ Вы — неверные, приходите в наш дом, — кричал он, — ступаете по нашей земле с оружием в руках, как хозяева!

Фокс, держа автомат наготове, отступил на шаг, прыгая по толпе оценивающим взглядом снайпера.

— Спокойно, — повторил я.

— А теперь, — продолжал Хаджи, — вы ещё и подсматриваете за нашими женщинами⁈

Фокс изумлённо нахмурился. Переглянулся с не менее удивлённым Стоуном. Лекарь просто дрожал, совершенно ничего не понимая.

— Фокс, тебе известно что-нибудь о том, что он говорит? — шепнул я снайперу.

Тот только отрицательно качнул головой.

— Что ты несёшь, Хаджи? — крикнул я тогда.

— Этот уважаемый человек по имени Ахмад, — Хаджи указал на поникшего и напуганного коренастого мужчину, которого вывел из толпы, — утверждает, что твой солдат подсматривал за его дочерью, когда приходил к нему вместе с лекарем!

— Что? — изумился Фокс, покачав головой в полнейшей растерянности.

— Вот этот солдат! — Хаджи указал остриём кинжала на Фокса. — Он видел, как Алия, дочь уважаемого Ахмада, просеивала муку во дворе! Просеивала с непокрытой головой!

— Он… Он лжёт, — покачал головой Фокс, когда я глянул на него. Потом снайпер крикнул: — Ты лжёшь!

— Вы нанесли роду Ахмада большой позор, — холодно, угрожающе проговорил Хаджи. — А вместе с этим нанесли позор и всем нам!

Толпа возопила, словно понимая русскую речь Хаджи Абдуллы.

— Я никого не видел, — растерялся побледневший Фокс, отступая ещё на шаг, — я ни за кем не подглядывал… Товарищ прапорщик… Я не подглядывал!

— Спокойно, Фокс, — невозмутимо ответил я, глядя в глаза Хаджи Абдулле и сжимая рукоять автомата, — держи себя в руках.

— И теперь, за такое оскорбление, — крикнул Хаджи, — вы должны заплатить кровью!

От автора:

* * *

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765