Мы с Сашей вернулись к дому лекаря, когда солнце уже поднялось над горами.

Кара-Тар хромал, поджимая раненую заднюю лапу, но шёл сам. Шёл тяжело, с трудом, однако помалкивал. Казалось, гордость не позволяла ему скулить.

Когда мы с Хаджи Абдуллой попытались взять волка на руки, тот не дался. И даже чуть было не откусил Хаджи лицо — щёлкнул зубами у самого носа. А потому я просто повёл его за собой к дому лекаря.

И всё же хорошо, что волкособ шёл сам. Это значило, что кость не повреждена и рана в большей степени поверхностная.

Однако когда волк появился в кишлаке, местные не на шутку переполошились. Мужчины угрюмо шептались, провожая нас взглядами. Женщины спешили скрыться в домах, а дети, кого не успели забрать матери, таращились на волка такими глазами, будто Кара-Тар был вовсе и не волкособ, а целый сказочный дракон.

Хаджи Абдулла плёлся позади и тоже молчал. Он выглядел так, будто до сих пор не осознал, что произошло.

Признаюсь, я думал, он отстанет от нас и вернётся домой. Однако афганец, кажется, настолько провалился в свои собственные мысли, что следовал за нами, словно заводная шагающая кукла.

Ну ещё бы. Его план провалился. Его люди ушли ни с чем. Он стоял в шаге от того, чтобы начать бой, в котором вряд ли бы выиграл.

Тем не менее я заметил ещё кое-что такое, что меня даже повеселило. Хотя я, конечно же, эмоций своих не выдал. Мне показалось, что Хаджи Абдулла придал тому обстоятельству, что раненый Кара-Тар не напал на меня, какое-то сакральное значение.

Конечно, он не мог знать, что пёс уже давно успел ко мне привыкнуть и даже давал себя аккуратно погладить. Он был умной животиной, что ни говори.

Для Хаджи же всё выглядело так, будто я просто укротил раненого, злобного как сто шайтанов, волка. И по взгляду Абдуллы я видел, что он воспринимал всё, что случилось, как нечто необъяснимое. Ну что ж. Пускай.

Когда мы вошли во двор, нас встретили настороженные взгляды. Громила, которого сегодня уложили снаружи, чтобы он мог подышать свежим воздухом, приподнялся на топчане, опираясь на локоть, и уставился на волка.

Лицо его, ещё вчера серое от боли, теперь выражало искреннее изумление. Он открыл рот, но ничего не сказал — только выдохнул и покачал головой.

Горохов замер у стены, забыв о своём автомате, который разбирал до этого. Его пальцы застыли на затворе. Стоун сидел под навесом и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Увидев волка, он отложил камни и уставился на знакомого зверя с холодным, оценивающим интересом. Фокс вышел из дома с автоматом в руке, но, увидев нас, опустил ствол.

— Кара-Тар? — спросил он, уставившись на волка. — Откуда он тут взялся, блин?

— Попал в капкан, — бросил я коротко.

Фокс присвистнул. Ковалёв, стоявший у кострища, подошёл ближе и присел на корточки на почтительном расстоянии от пса. Стал разглядывать волкособа. Кара-Тар покосился на него, но не зарычал. Видимо, слишком устал идти с раненой ногой через весь кишлак.

Пока все разглядывали зверя, Хаджи молча отступил к калитке и исчез. Я заметил это краем глаза — он просто развернулся и ушёл, не попрощавшись, не сказав ни слова.

Я видел лишь то, как Хаджи Абдулла медленно, будто стараясь никого не спугнуть, попятился к калитке, а потом вышел за двор, не трогая её, чтобы не стукнуть деревянной дверью о косяк. Дальше, афганец торопливо, словно стараясь убежать от кого-то, ушёл прочь.

Пёс тем временем тяжело опустил круп и уселся на землю. Принялся зализывать рану.

Тогда я велел отнести волкособа в хлев, к Надиру. Садыков и Седых подхватили зверя — Кара-Тар зарычал было, но я положил руку ему на загривок, и он затих. Мы двинулись через двор. Громила проводил нас взглядом, Горохов что-то буркнул себе под нос, Стоун хмыкнул. Бросил очередной камешек и промазал мимо банки. Чертыхнулся.

Когда дверь хлева открылась и Надир увидел своего пса с раненой лапой, он вздрогнул всем телом. Его лицо, до этого каменное, изменилось в одно мгновение. Холодная отстранённость, с которой он сидел в этом хлеву все последние дни, исчезла без следа. На её место пришла настоящая, глубокая тревога. Такая, какой я у него ещё не видел. Он побледнел. Губы его задрожали.

— Кара-Тар… — выдохнул он и рванулся вперёд, забыв о связанных руках.

Верёвка, привязанная к железному крюку, вбитому в опорный столб, натянулась, впилась в запястья, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на зверя.

Я наблюдал за ним. Видел, как он уставился на Кара-Тара, забыв будто бы обо всём на свете. Для него, казалось, не существовало больше ни плена, ни лекаря. Остались только он и его пёс. Эта искренность решила всё.

Я достал нож, приблизился и перерезал верёвки у него на запястьях. Надир на мгновение замер, будто не веря своим глазам. Потом бросился к волку.

Он опустился на колени прямо в грязную солому. Принялся гладить Кара-Тара по голове, запуская пальцы в густую, маслянистую шерсть. Что-то шептал ему на дари — я не понимал слов, но интонация была такой, будто Надир говорил с больным ребёнком.

Потом он несознательно перешёл на русский. Спросил, где Ак-Тар, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто пёс мог действительно ответить ему на этот вопрос. Кара-Тар заскулил и стал лизать ему руку. Надир закрыл глаза. Его плечи задрожали.

Я стоял и смотрел. Садыков и Седых молча вышли, прикрыв за собой дверь. В хлеву остались только я, Надир, Кара-Тар и лекарь, который вошёл следом и теперь стоял в углу, у стены.

Абдул-Хаким смотрел на то, как Надир общается с волком, с истинным непониманием и удивлением.

— Это? Это что? — тихо спросил он у меня.

— Волк Надира, — ответил я лекарю.

Лекарь округлил глаза ещё сильнее.

— Он… Он приручил его?

— Приручил. — Я бросил Абдул-Хакиму хитроватый взгляд. — А что? Тебя смущает, что у тебя в доме нечистое животное?

— Волк не нечистое животное, — покачал головой Абдул-Хаким. — Но… Но опасное. Его нельзя приручить…

— Как видишь, можно, — улыбнулся я, решив не упоминать при лекаре, что Кара-Тар на самом деле волкособ. Уверен, у местных и так будут вопросы, зачем мы притащили в кишлак волка. Так зачем же усугублять?

— Но тебе лучше этого не повторять, — хмыкнул я, снова многозначительно глянув на лекаря.

— А… А он не опасный? — обеспокоенно пробормотал лекарь.

— Кому как, — ответил я.

— Старейшинам это не понравится, — втянул Абдул-Хаким голову в плечи.

— У тебя есть корень солодки и мазь из живицы? — Надир бросил лекарю напряжённый, полный беспокойства взгляд.

— Эм… Ну да…

— Тогда принеси. И ещё чистую ткань. Я наложу Кара-Тару повязку.

Лекарь посмотрел на меня. Я кивнул.

— Хорошо, — сказал он Надиру, а потом обратился ко мне, почти что шёпотом. — Но прежде чем я уйду, мне нужно кое-что тебе сказать, товарищ прапорщик.

— Говори, — пожал я плечами.

Лекарь пару мгновений помялся. Потом, многозначительно приподняв брови, указал взглядом на выход.

Я выдохнул.

— Лады. Пойдём.

Мы вышли из сарайчика. Остановились у стены, подальше от чужих ушей.

Лекарь явно был на взводе. Руки его дрожали. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал, не зная, куда деть.

— Говори, Абдул-Хаким, — вздохнул я, — чего у тебя случилось? Или будем тут до вечера стоять?

Лекарь ещё несколько мгновений помялся, силясь решиться, и всё же заговорил:

— Через… Скоро. Может, через день. Может, через два, — робко начал он, а потом осёкся. Сглотнул. И наконец закончил: — Здесь будут Карим-Паша и его люди, товарищ прапорщик. И тогда всем нам не сдобровать.

* * *

Хаджи Абдулла вернулся домой, когда стало уже совсем жарко.

Он вошёл во двор, закрыл за собой калитку и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на пыльную землю под ногами.

Внутри у него всё кипело. Он не мог понять, что именно пошло не так. План был прост. Шурави приходят, отвлекаются на волка, он подаёт сигнал, и четверо мужчин хватают их без лишнего шума. Но этот прапорщик смотрел на него так, будто знал всё с самого начала. Будто читал его мысли. И волк. Волк не тронул его, этого молодого шурави. Не тронул, зато пытался убить самого Хаджи, едва он коснулся сухой, плотной, как панцирь, шкуры зверя.

Такое положение дел не укладывалось у Хаджи в голове.

Он вошёл в дом. Наджибулла, который, видимо, недавно натаскал домой воды, сидел теперь в углу и, увидев отца, тут же вскочил. Хаджи махнул рукой — сиди. Мальчик медленно и очень настороженно опустился обратно на своё место и затих.

В доме его уже ждали. Сабир сидел на ковре у стены и нервно постукивал пальцами по колену. Тарик стоял у окна, скрестив руки на груди. Фарук — самый старший из всей тройки, сидел на подушке у дальней стены и молча перебирал чётки. Все трое подняли головы, когда Хаджи вошёл.

— Ну? — спросил Сабир излишне резко. — Что случилось? Почему вы всё отменили, Хаджи? Мы так долго ждали вашего сигнала, а вы так ничего и не сделали! Только стояли и смотрели на этого шурави, будто увидели самого Иблиса!

— Повежливее, мальчик, — мрачно ответил ему Хаджи, и молодой пастух Сабир тут же переменился в лице. Как-то виновато опустил взгляд.

Хаджи не продолжил сразу. Под внимательными, холодными взглядами остальных он прошёл к своему месту, опустился на ковёр и налил себе воды из кувшина. Пил медленно, чувствуя, как холодная вода остужает горло. Остальные ждали, и Хаджи буквально чувствовал, как их нетерпение нарастало, словно жар в полдень.

— Они знали, — сказал наконец Хаджи. — Этот прапорщик. Он знал о засаде. Он видел вас в камнях.

— Знал? — переспросил Тарик, отлепляясь от окна. — Откуда? Ты сказал ему?

— Я не говорил.

— Но тогда откуда?..

Хаджи Абдулла вздохнул. Потом угрюмо глянул на Сабира.

— Может, заметил вас в камнях. А может… Может быть, догадался.

— Догадался? — Сабир снова не удержался и фыркнул. — Человек не может догадаться о засаде, которую никто не выдал!

Хаджи медленно повернул голову и посмотрел на Сабира. В его взгляде не было злобы, но было что-то другое — тяжёлое, холодное, словно кусок свинца. Сабир осёкся.

— Ты считаешь, что я выдал засаду? И зачем же? — внешне спокойно проговорил Хаджи.

— Я… — замялся молодой пастух, снова, видимо, осознавая, что перегибает, — я не имел этого в виду, уважаемый Хаджи…

— Никто ничего не выдавал, — покачал головой Хаджи Абдулла. — Просто у нас не получилось.

— У нас всё равно оставался шанс, — покачал головой Тарик. — Нас было больше. Они бы не успели…

— У них были автоматы, — перебил его Хаджи Абдулла. — У нас — только ножи. Если бы мы напали, они бы перестреляли нас раньше, чем мы сделали бы и три шага.

— Но… Но как же⁈ — не унимался Сабир. — Получается, всё было зря? Получается, ваша идея не сработала, Хаджи⁈

— Замолчи, — одёрнул его потерявший терпение Фарук. Голос у него был тихий, но все замолчали. — Ты не видел того, что видел он. И что видел я.

Сабир, который в тот раз первый убежал с места засады, перевёл взгляд на Фарука. Тот сидел, опустив веки, и продолжал перебирать чётки.

— Что ты видел? — спросил у Фарука Тарик.

— Я видел, как этот шурави подошёл к зверю, — сказал Фарук. — Волк рычал на Хаджи, на нас, но когда шурави приблизился, он затих. Он позволил ему разжать капкан голыми руками. Он прижался к его ноге, как ягнёнок. Я видел это своими глазами.

Сабир скривился.

— Это просто зверь. Он был напуган. Он не тронул бы никого, кто подошёл бы медленно!

— Ты так думаешь? — Фарук поднял глаза. — Ты знаешь, что говорят о волках? Волк — особый зверь. Опасный, но особый. Его создал Аллах, чтобы напоминать людям о том, что сила не всегда побеждает мудрость. Волк умён. Он видит то, чего не видим мы. И если волк признал этого человека и не тронул его, это не просто случайность.

— Это суеверия, — бросил Сабир. — Неужели вы верите в сказки, Фарук?

— Я верю в Аллаха, — ответил Фарук спокойно. — И в его мудрость. А Аллах посылает знаки тем, кто умеет их читать.

Сабир встал. Его лицо было красным от злости.

— Если вы боитесь, я пойду один, — сказал он. — Я пойду к Карим-Паше и расскажу ему всё. Где шурави. Сколько их. Чем вооружены. Может быть, он хотя бы оценит это.

— Ты хочешь привести их в кишлак? — спросил Тарик. — Ты понимаешь, что в таком случае здесь будет бой? Что пострадают наши дома? Наши семьи?

— Лучше бой, чем терпеть этих чужаков, — отрезал Сабир. — Мой брат погиб от рук шурави! Я не буду сидеть и ждать, пока они уйдут безнаказанными!

Он развернулся и пошёл к двери. Тарик, поколебавшись, двинулся за ним. У порога он обернулся и посмотрел на Хаджи. Во взгляде Тарика был упрёк. Но он ничего так и не сказал. Дверь за ним закрылась.

В доме стало тихо. Лишь Фарук, самый старший среди всех них, уважаемый в кишлаке человек, продолжал перебирать чётки. Хаджи сидел неподвижно.

— И что же ты намерен делать теперь, Хаджи? — спросил он хрипловато. — Мы пошли за тобой, когда ты попросил. Торопились идти за тобой, чтобы перехитрить шурави. И теперь на этой скорбной неудаче всё кончится?

Наджибулла, сидевший в мужской комнате настолько тихо, будто его тут и не было, вдруг поднялся. Он хотел было уйти. Может, захотел воды. Может, ему нужно было облегчиться.

Но Хаджи Абдулла резко, очень громко хлопнул себя по бедру. Наджибулла аж вздрогнул и тут же уселся на место.

Хаджи Абдулла, казалось, не замечал своего сына. Не замечал ни до, ни после этого оглушительного хлопка.

Фарук несколько неловко кашлянул.

Хаджи не заметил и этого. Он наконец встал. Подошёл к сундуку, что стоял в углу. Откинул крышку. Достал старый боевой кинжал в потёртых кожаных ножнах. Пусть кинжал был старый, но Хаджи знал — его лезвие очень острое, чистое и готовое к бою.

— Я не знаю, знак это или случайность, — сказал он негромко. — Но я знаю, что этот человек не прост, — он замолчал. Спустя пару мгновений сказал решительно: — Всё. Хватит прятаться.

Потом обернулся к Фаруку.

— Сегодня до заката я решу всё сам.