— Значит, вы всё-таки пришли, — проговорил Хаджи Абдулла.

Мы с Сашей вышли к дому Хаджи Абдуллы на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо на востоке уже посветлело, и воздух был прохладным, почти холодным. Над дувалами курился дымок — местные разжигали очаги.

— Пришли. Как и обещали, — ответил я столь же холодным тоном, как у Хаджи Абдуллы.

Я поправил ремень автомата на плече. Саша молчал и холодно смотрел на Абдуллу.

Хаджи ждал у калитки. Он стоял, скрестив руки на груди и был мрачен, как и вчера. Даже, я бы сказал, мрачнее, чем вчера. Если в прошлый раз афганец выглядел уставшим от собственной ненависти к нам, которую он, впрочем, пытался относительно умело скрыть, то сейчас он показался мне напряжённым: осанка прямая, как на параде, плечи напряжены сверх меры. Взгляд сделался внимательным и цепким. Таким, будто он чего-то ждёт.

— Тогда идём.

Он развернулся и зашагал прочь от дома.

— Значит, работа всё же нашлась, — не спросил, а утвердил я.

— Работа будет, — бросил Хаджи через плечо. — Возьмите лопаты. Они у стены.

Саша многозначительно глянул на меня. Я чуть заметно кивнул. Мы взяли лопаты — старые, с потрескавшимися рукоятями, — закинули автоматы на плечи и двинулись следом.

— А я тебе говорил, — шепнул мне Саша, — он хочет от нас отделаться… Сейчас заставит копать какую-нибудь бесполезную яму до самой ночи…

— Нет, — ответил я негромко. — Он задумал что-то другое.

— Почему ты так думаешь? — недоверчиво поморщился Саша.

— Будь наготове.

Хаджи повёл нас через кишлак, к окраине. Он шагал быстро и не оборачивался. Не говорил, куда идём и зачем. Саша всё же не унимался и пару раз бросал на меня короткие взгляды — мол, нет, братик. Всё будет именно так, как я говорил вчера. Будет яма, — и я отвечал ему едва заметным движением бровей: просто будь готов.

Мы вышли к каменистой пустоши за кишлаком. Здесь, у старого пересохшего русла, лежали большие серые валуны и росли колючие кусты. Кусты были низкорослые, цепкие, с мелкими жёсткими листьями.

Идеальное место для засады.

Тут слишком много укрытий. Слишком тихо. Даже птицы не пели. Я отметил это краем сознания и продолжил шагать.

Хаджи остановился у группы валунов. Жестом указал куда-то вниз. Туда, где начинался скрытый от наших глаз, но явно не очень пологий берег, убегающий к старому сухому руслу.

— Вот ваша работа, — проговорил он.

Когда мы с Сашей догнали его, Саша даже ахнул, увидев, в чём дело. Я лишь нахмурился. Поправил ремень автомата на плече.

В капкане, поставленном, видимо, на шакалов, сидел Кара-Тар. Задняя его лапа была зажата железными челюстями ловушки. Когда раненый волкособ увидел Хаджи, шерсть у него на загривке встала дыбом. Он зарычал на Хаджи. Зарычал низко, утробно. Волкособ попытался вырваться, но капкан держал крепко. Я заметил, что его лапа вся в крови.

Хаджи стоял поодаль. Не приближался.

— Мы расставляем здесь капканы на шакалов, — проговорил Хаджи Абдулла, — псы шастают по округе. Пугают детей своим воем. Утаскивают кур. Но сегодня в ловушку попалась крупная добыча.

Потом афганец глянул на меня и договорил:

— Ваша первая работа на сегодня, — сказал он. — Убить зверя. И закопать его где-нибудь.

Саша глянул на меня. Я узнал Кара-Тара сразу. Тёмная шерсть, светлые глаза. Он смотрел на меня, и я видел в его взгляде отнюдь не ярость. Скорее боль и надежду — вот что рассмотрел я в его умных, живых глазах.

Я не показал виду, что знаю этого зверя. Глянул на Сашу, пребывавшего в полнейшей растерянности. Когда он открыл было рот, я едва заметно отрицательно качнул головой — тихо, мол. Ни слова.

Я медлил. Что-то было не так. Хаджи привёл нас сюда, зная о капкане. Зная, что волк здесь. Но почему не убил его сам? Почему не позвал кого-то из местных? Ответ был прост: это ловушка. И предназначалась она совсем не для волкособа Надира.

— Не думал я, что местный хаджи настолько мягкосердечный, — проговорил я, глянув на Хаджи, — что не может сам добить зверя.

— Мулла прислал ко мне своего сына, — пробурчал Хаджи. — Тот попросил меня отдать ему моё ружьё. Пришлось отдать, чтобы показать мои мирные намерения.

Я огляделся. Быстро, незаметно. И увидел то, чего не должен был видеть: в щели между валунами, в паре десятков шагов от нас, мелькнула тень. Это был человек. Или двое. Они прятались там. Прятались и ждали. Я перевёл взгляд на Хаджи. Он смотрел на меня и тоже ждал. Ждал, что я сделаю. Видать, план у него был проще некуда. Он ждал, пока я убью зверя и мы начнём копать ему могилу. Отвлечёмся, отставим оружие, и тогда нас можно будет схватить.

Но зачем? Какой ему с этого прок? Ведь в данных обстоятельствах просто попытаться схватить или тем более убить нас с Сашей — значит подписать себе смертный приговор.

Он не может не предполагать, что за нас будут мстить мои люди. Если только… Если только Хаджи Абдулла не ждёт от кого-то помощи. От кого-то достаточно могущественного, чтобы помочь ему остаться безнаказанным.

Я отложил лопату. Снял автомат с плеча и молча положил на землю. Саша удивлённо уставился на меня. Его глаза спросили: «Ты уверен?» Я ответил коротким взглядом и добавил:

— Оружие к бою.

— Что? — Саша нахмурился. — Ты собираешься?..

Я заметил, как напрягся совершенно безоружный Хаджи Абдулла.

— Выполнять.

Саша сглотнул. И снял свой автомат с плеча. Щёлкнул предохранителем.

— Я не думал, что ты из тех, кто не любит марать руки в крови, товарищ прапорщик, — холодно проговорил Хаджи, глядя не на меня, а на Сашу. Я же заметил в его тоне язвительные нотки.

— А ты и раньше использовал невинных как приманку? — холодно глянул на него я. — Или пока ограничиваешься только волками?

Хаджи угрюмо засопел. Поджал губы, но ничего не ответил.

Но когда я пошёл к волку, он недоумённо спросил:

— Что ты делаешь?

— Молчи. Ты его пугаешь, — не оборачиваясь, бросил я афганцу.

Я приближался к Кара-Тару медленно. Без резких движений. Кара-Тар сначала зарычал, но когда я приблизился ещё на шаг, волкособ вдруг спрятал клыки и заскулил, прижав уши. Принялся облизываться. Он узнал меня.

Многие говорят, что в умных собачьих глазах человек видит исключительно отражение собственного разума. Но я был уверен, что Кара-Тар смотрел на меня именно что с надеждой. Пёс ждал помощи.

Я опустился на корточки. Осмотрел капкан. Капкан был старый, ржавый, но ещё крепкий. Тогда я нажал на пружину. Она двигалась туго, но всё же поддалась. Я разжал железные челюсти.

Кара-Тар освободил лапу. Заскулил. Но не убежал. Замер на месте, прижавшись боком к моей ноге и поджимая заднюю лапу. Я слышал, как за спиной тихо выдохнул Саша.

— Всё нормально, боец, — потрепал я его по холке. — Мы тебя подлатаем.

Я поднялся. Посмотрел на Хаджи. Его лицо по-прежнему казалось бесстрастной маской, но в глазах стояло то, чего он не мог скрыть. Искреннее, почти детское изумление. Волк не тронул человека. Человек не испугался волка. Такого Хаджи не ожидал.

— Как ты… Как ты это сделал?.. — проговорил он с плохо скрываемым изумлением.

— Твои люди в камнях, — ответил я холодно. — Скажи им уйти. Или мой автомат скажет это за меня.

Хаджи замер. Лицо его побелело. Губы странно зашевелились. Он смотрел на меня так, будто перед ним не советский солдат, а всевидящий джинн, который умеет говорить с волками.

— Где? — бросил Саша, тут же поднимая автомат и водя стволом от валуна к валуну. — Где они⁈

— Опусти оружие, — покачал я головой. — Они не нападут.

Хаджи по-прежнему молчал.

— Ведь верно, уважаемый Хаджи Абдулла?

— Ты всё знал, — нахмурился он. — Ты… И всё равно пошёл?

С этими словами он как-то невольно потёр себе лицо. Потёр в том самом месте, где у меня был шрам.

Конечно же нет. Я не знал. Предполагал, что этот человек может чего-нибудь да выкинуть. Был готов драться. Но не знал. Правда, Хаджи Абдулле понимать это не обязательно.

— Ах ты падла… — прошипел Саша и направил ствол автомата на Хаджи. Тот даже не пошевелился. Только глянул на Сашу всё таким же изумлённым взглядом.

— Опусти оружие, — глянул я на брата. — Сейчас никто не умрёт. Верно, Хаджи?

Он сглотнул.

— В-верно… — буркнул он, и впервые тон его показался мне неуверенным.

Саша ещё раз в нерешительности глянул на меня.

— По крайней мере сегодня, — закончил я.

Хаджи нахмурился. В его взгляде блеснул страх. Саша тоже это заметил и опустил оружие.

— Вели своим людям уйти, — сказал я, глядя не на Хаджи, а на Кара-Тара, жмущегося к моей ноге совсем так, как он жался к Надиру.

Мне показалось, что Хаджи даже вздрогнул от моих слов.

— Ну? — нажал я.

Хаджи Абдулла помедлил ещё мгновение, а потом сложил руки рупором и что-то прокричал вдаль.

Я обернулся. Через несколько мгновений из-за камней появились три афганца. Оружия, кроме ножей, у них не было. Самому старшему не исполнилось и сорока. Самому младшему — наверняка не было и девятнадцати.

Они застыли с лицами, полными непонимания и удивления. Хаджи снова что-то крикнул им. И жестом показал уходить. Все трое переглянулись. Помедлили ещё чуть-чуть. А потом самый младший трусцой побежал прочь. За ним отправились и остальные.

— Хорошо, — проговорил я, проводив их взглядом. — А теперь помоги мне отнести волка в дом лекаря. Не бойся. Он не укусит. Если я его об этом не попрошу.

* * *

Лекарь вышел из дома и остановился у порога. Утро уже разгорелось, солнце стояло высоко, но во дворе было тихо. Пограничники и сапёры занимались кто чем: Громила спал на топчане, Горохов сидел у стены и перебирал автомат, что-то тихо бурча себе под нос. Стоун сидел в тени навеса и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Никто не обратил на лекаря внимания. Никто не остановил. Он сам не знал, куда идёт, пока ноги не вынесли его к хлеву.

У двери он замер. Ладонь легла на деревянный засов. Внутри было тихо. Он постоял так несколько мгновений, собираясь с духом. Потом отодвинул засов и вошёл.

В хлеву было полутемно и прохладно. Пахло сухим, застарелым навозом и прелой соломой. Надир сидел у стены, вытянув ноги. Руки его были связаны за спиной. Он поднял голову, и лекарь увидел его глаза — холодные и какие-то очень пустые.

Абдул-Хаким испугался этого взгляда. Некоторое время он даже боролся с острым желанием уйти прочь. И всё же другой, более весомый страх пересилил его порыв. Лекарь остался стоять на месте.

Тогда Абдул-Хаким прикрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Он не знал, с чего начать. Все слова, которые он готовил по пути сюда, вдруг исчезли. Осталась только тишина. Надир её не нарушал. Он ждал.

— Я пришёл поговорить, — сказал наконец лекарь несмело.

Надир не ответил. Его лицо оставалось каменным. Лекарь опустился на корточки напротив него. Пальцы его нервно теребили край чапана.

— Я… я знаю, ты меня ненавидишь, — проговорил он. — У тебя есть на это право.

— Ненависть — слишком живое чувство, — ответил Надир. Голос у него был спокойный и казался лекарю совершенно безэмоциональным. — Я не могу позволить себе такую роскошь. Ты для меня — просто напоминание. О том, что я опоздал.

Эти слова ударили лекаря сильнее, чем любые проклятия или злые ругательства. Надир не ненавидел его. Он просто перестал считать его человеком. Абдул-Хаким опустил голову.

— Я не хочу оправдываться. Знаю, что никакие оправдания на свете не исправят то… То, что я сделал когда-то, — сказал он. Потом чуть-чуть помедлил. И наконец признался: — Я знаю, что виноват. Я… Я просто пришёл кое-что спросить.

Надир поднял бровь.

— Спросить? У меня? И что же?

Лекарь долго молчал. Пальцы его сжимались и разжимались, разминая край чапана. Наконец он заговорил — тихо и с большим трудом:

— Ты помнишь, как всё было тогда? До того, как я ушёл в Дашти-Арча. До того, как всё случилось. Твой отец был старейшиной. Все его слушали. Ты уехал. Я остался. И когда пришёл тот человек, Азиз, и сказал, что будет резня… — Лекарь сглотнул. — Я испугался. Просто испугался. И убежал.

— Я знаю, — сказал Надир.

— Ты знаешь, что я сделал. Но ты не знаешь, что было потом. Я не спал много ночей. Я не мог есть. Я хотел вернуться, но было поздно. Я думал, что если я расскажу кому-то… Если я попытаюсь что-то исправить… — он осёкся. Сглотнул тяжёлый, неудобный ком, застрявший в горле. И продолжил: — Но я не знал как. Я просто жил с этим. Год за годом. Думал, что забуду. Но не забыл.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы.

— Сейчас всё повторяется, Надир. Я снова знаю то, чего не знают другие. Я снова могу либо промолчать, либо рассказать. И я не знаю, что мне делать.

Надир долго смотрел на него. Потом заговорил. Медленно, взвешивая каждое слово:

— Ты пришёл ко мне, потому что хочешь, чтобы я тебя проклял. Или простил. Или сказал, что делать. Я не сделаю ни того, ни другого, ни третьего. Каждый человек сам выбирает свой путь. Ты уже выбрал однажды — и этот выбор убил людей. Теперь перед тобой новый выбор. Ты хочешь, чтобы я облегчил тебе его? Если да, то я не стану. Решай всё сам.

Лекарь слушал. Он ждал упрёков. Ждал, что Надир закричит, плюнет в него или даже просто бросится на него. Но Надир говорил спокойно. И от этого лекарю было ещё тяжелее.

— Ты боишься, — продолжал Надир. — Ты всегда боялся. Сейчас у тебя есть шанс. Если ты снова струсишь — ты окончательно перестанешь быть человеком. Ты станешь просто оболочкой. Живой и пустой.

— А если я не струшу? — тихо спросил лекарь.

Надир помолчал. Потом ответил:

— Я не знаю, что у тебя за дела, — покачал головой Надир. — Не знаю, для чего ты просишь моего совета. Но если ты не струсишь, может быть, я и не перестану считать тебя врагом. Не стану считать человеком, заслуживающим жизни.

Он замолчал на время, опустив взгляд. Абдул-Хаким вдруг всхлипнул. Лекарь не ожидал, что слова этого человека способны так сильно ранить его. Хакиму стало обидно.

— Но возможно, — снова глянул на него Надир, — я, по крайней мере, смогу смотреть на тебя без отвращения.

Эти слова повисли в воздухе. Лекарь смотрел на Надира. Надир смотрел на лекаря. И впервые за много лет между ними было что-то, кроме ненависти и презрения. Что-то, что ещё не стало прощением. Но уже перестало быть равнодушием.

Абдул-Хаким поднялся. Постоял ещё немного, глядя на Надира сверху вниз. Потом кивнул. Кивнул не Надиру — скорее самому себе. А потом тихо сказал:

— Спасибо.

Надир ничего не ответил. Лекарь развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась. Он стоял у хлева, щурясь от яркого солнца. Внутри у него всё дрожало. Но дрожь эта была не от страха. От решимости. Он знал, что делать. И потому быстро зашагал во двор.

— Фокс? — позвал он снайпера.

Шурави сидел у кострища и грыз сухую лепёшку. Когда Абдул-Хаким позвал его, Фокс поднял взгляд.

— М-м-м?

— Где прапорщик Селихов? — спросил Абдул-Хаким. Голос его подрагивал от собственной решимости.

— Ушёл. А зачем он тебе?

— Мне нужно ему кое-что сообщить. Кое-что важное.