Когда мы собрались идти к Хаджи, солнце уже начало клониться к горам.

Жара спадала, но воздух всё ещё был сухим и горячим, как из печи.

Проводник — пожилой афганец с жидкой бородой и бельмом на левом глазу — ждал нас у входа в мечеть. Мулла, видимо, выбрал его не случайно: старик был немногословен, мрачен и явно не горел желанием с нами идти. Но просьба муллы есть просьба муллы. Деваться от неё некуда.

Я взял с собой Сашу и Стоуна. Саша шёл молча, с автоматом на плече. После всего, что случилось, он старался не попадаться мне на глаза, но когда я сказал, что иду к Хаджи Абдулле и беру его с собой, он просто кивнул.

Не возражал и не задавал вопросов, даже когда я рассказал ему, что задумал. Видимо, он понял, что совершил ошибку. Что зря не послушал меня и от этого чувствовал теперь вину. Понимал, что теперь ему выпал шанс всё исправить. Или, по крайней мере, попытаться.

Стоун же выглядел так, будто был в своей стихии. Он шагал рядом со мной, разминая затёкшие плечи, и насвистывал какую-то песенку. После заседания он пребывал в отличном настроении.

— Знаешь, Селихов, — сказал он, не переставая улыбаться, — я начинаю привыкать к местному колориту. Может, перееду сюда, когда всё закончится. Открою своё дело. Буду торговать коврами.

Я хмыкнул глупой шутке Стоуна.

— А что? У меня всегда имелась коммерческая жилка, — похвалился он.

— Когда встретишься с КГБ, — проговорил я спокойно, — я советую тебе засунуть свою жилку поглубже в задницу. Тебе же будет лучше.

— Скучный ты человек, прапорщик, — рассмеялся Стоун.

Я не ответил.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на другом конце кишлака. Мы шли по пыльным улицам, и местные провожали нас настороженными взглядами.

После заседания муллы новости разлетелись быстро: шурави оправдали, отцы лгали.

Кто-то смотрел на нас с облегчением, кто-то — с затаённой злобой. Я не пытался разобрать, кто есть кто. И я украдкой наблюдал за последними.

Судя по всему, молодых и более-менее крепких мужчин в кишлаке было немного. Но наберётся достаточно, если они решат что-нибудь учудить.

И, как и ожидалось, злее всего на нас смотрела именно молодёжь.

Проводник остановился у высокого дувала. Калитка была железная, крепкая, и даже с металлическим засовом.

Дом Хаджи Абдуллы выглядел добротно: глинобитные, свежепобелённые стены, крыша ровная и без провалов. Никакой грязи во дворе. Никакого хлама. Везде царит порядок. Сразу видно, что здесь живёт человек, привыкший к дисциплине.

Проводник что-то крикнул через забор. Через минуту калитка открылась, и на пороге появился сам Хаджи. Он был всё так же мрачен. Окинул нас взглядом — меня, Сашу, Стоуна. Задержался на проводнике.

Хаджи Абдулла не выглядел удивлённым. Возможно, знал, что мы придём, и, скорее всего, был готов к подобному повороту событий.

Перебросившись со стариком несколькими фразами, он наконец отступил в сторону и жестом пригласил нас войти.

Мы вошли. Внутренний двор был чистым, выметенным. У стены стояла деревянная скамья. Рядом — небольшой арык. В углу двора, под навесом, сидел Наджибулла. Он поднял голову, увидел нас — и тут же опустил. Его лицо, казалось, опухло ещё сильнее. Саша посмотрел на него, и я заметил, как мой брат на мгновение сжал зубы.

Хаджи провёл нас в дом. Внутри было прохладно. На полу — старые, но чистые ковры. На стенах — несколько выцветших фотографий в рамках. Женщина на одной из них — видимо, жена. Однако признаков присутствия женщины в доме я не заметил.

Хаджи, тем временем, перехватил мой взгляд, но ничего не сказал.

Мы расселись на подушках. Стоун устроился слева от меня, Саша — справа. Хаджи сел напротив. Проводник остался стоять у двери, но Хаджи Абдулла быстро сказал ему что-то на дари. Старик почтительно поклонился. Тогда Хаджи строго крикнул своего сына. Мальчишка как штык появился в дверях, и Абдулла что-то сказал ему. Судя по тому, что мальчик почтительно указал старику, куда идти, Абдулла попросил мальчика проводить старца до калитки.

— Благодарю, что принял нас, — начал я.

Хаджи выслушал Стоуна, который перевёл мои слова. Потом открыл рот и ответил. По-русски.

— Мулла попросил, — сказал он мрачно. — Я не мог отказать.

Стоун удивлённо вскинул бровь. Саша замер. Я не показал своего удивления.

— Ты говоришь по-русски, — лишь отметил я.

— Говорю.

— Почему ты скрывал это?

Хаджи посмотрел на меня. Его глаза были холодными.

— А по-твоему, молодой шурави, я сию же минуту должен был вывалить вам всё о себе?

— Нет, — покачал я головой и, хмыкнув, глянул на Стоуна. — Но ты бы избавил меня от общества этого болтуна.

Стоун вздохнул и закатил глаза. Хаджи Абдулла хмыкнул тоже.

Ну что ж. Это объясняло многое. Он сидел на заседании и слышал всё, что мы обсуждали. Он понимал каждое слово.

— Тогда разговор пойдёт быстрее, — сказал я. — Мой брат хотел кое-что сказать тебе.

Саша поднял голову. Я видел, как он борется с собой.

— Я… — он запнулся. Потом ненадолго закашлялся, прикрывая рот рукавом. Когда закончил и извинился, то продолжил: — Я погорячился. Там, на мельнице. Я не должен был бить твоего сына, Хаджи Абдулла. Я был зол. Но это не оправдание. Я прошу прощения.

Хаджи долго смотрел на него. Очень долго. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я услышал его, — сказал он. — Но это не вернёт моему сыну здоровое лицо.

— Верно, — я кивнул. — Поэтому мы здесь. Я хочу предложить тебе плату. У нас нет ни денег, ни имущества. Но мы можем отработать ущерб.

Хаджи нахмурился. Я продолжил:

— Я и мой брат будем помогать тебе по хозяйству несколько дней. Чинить дувал. Носить воду. Всё, что скажешь. По крайней мере, пока мы здесь. Пока наши раненые не встанут на ноги.

Хаджи молчал. Пальцы его левой руки, лежавшей на колене, чуть сжались. Я видел, как он напряг челюсть, как желваки заходили на его лице. Он понял. Несомненно, всё понял.

Прекрасно отдавал себе отчёт в том, что моё предложение не было помощью. Не было платой. Это был надзор. Я хотел, чтобы он всегда был у меня на виду. Чтобы я мог среагировать, если он что-то задумает.

— В этом нет нужды, — сказал он. — Я не держу зла. Твой брат извинился. Этого достаточно.

— Это вопрос чести, — возразил я. — Ты уважаемый человек. Твой сын пострадал. Я не могу уйти, не заплатив долг. Слова — это только слова. А дело — это дело.

— У меня нет работы для вас, — резко бросил Хаджи Абдулла.

— Работа всегда найдётся, — возразил я.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами висело напряжение — холодное, как вода в колодце. Мы оба понимали, какую игру ведёт каждый из нас. И ставка в ней — безопасность моих людей.

— Я понимаю, Хаджи Абдулла, — сказал я негромко, но даже излишне холодновато. — Ты зол. Ты не согласен с решением муллы. Ты считаешь, что мы оскорбили тебя и твой дом.

Он молчал.

— Мы уйдём, — продолжал я. — Как только сможем. Мы не хотим проблем ни для себя, ни для вашего кишлака. Мы пришли с миром и уйдём с миром.

Я холодно заглянул Хаджи в глаза. И договорил свою мысль:

— Но если кто-то попытается навредить моим людям — я буду защищать их. До конца. Чем бы это ни кончилось.

Стоун, который до этого молчал, тихо хмыкнул. Саша насторожённо водил взглядом от меня к Хаджи Абдулле и обратно.

Хаджи медленно проговорил:

— Я никогда не желал зла ни тебе, молодой шурави, ни твоим людям. Мой сын глупец. Он затеял глупые игры и теперь будет наказан.

— Я убеждён, — кивнул я, — что ты не желаешь нам зла.

Хаджи Абдулла засопел. Какое-то время он думал. Потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен принять вашу плату.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда договорились. Мы придём завтра с утра. Ты найдёшь нам работу.

— Да, — сказал Хаджи. Голос его был глухим. — Найду.

Я поднялся. Саша и Стоун встали следом. Мы попрощались скупо, без лишних слов, и вышли во двор. Наджибулла всё так же сидел под навесом, но теперь он смотрел на нас. В его взгляде стоял страх.

Уже на улице Стоун сказал:

— Этот тип тебе не поверил. Ни единому слову.

— Знаю.

— И ты ему не поверил.

— Само собой.

— И что теперь?

Я посмотрел на Сашу. Он шагал чуть позади и молчал.

— Теперь у нас есть повод быть рядом с ним каждый день, — сказал я. — И он это знает.

Стоун хмыкнул.

— А если он ничего не задумал?

— Тогда он просто получит бесплатную рабочую силу на несколько дней, — я пожал плечами. — Но я бы на это не ставил.

— А если он выкинет что-нибудь сегодня ночью? — не отлипал Стоун.

— Сомневаюсь, — возразил я. — У него нет оружия. И нет времени, чтобы всё продумать. И вряд ли он станет рисковать. А если даже он решит поднять против нас местных мужчин, мы узнаем об этом быстрее, чем они дойдут до дома лекаря. И будем готовы. Патроны теперь у нас есть.

Стоун задумчиво отвернулся. Потом бросил:

— Нестандартно, но умно…

Я обернулся к Саше.

— Завтра с утра пойдём к нему вместе. И будем внимательно за ним наблюдать.

Саша поднял голову.

— А если он выведет нас подальше от своего дома и заставит копать яму? Этот мужик всё понимает. На его месте я бы именно так нас с тобой и сбагрил.

Я улыбнулся.

— Он так не поступит.

— Это ещё почему?

— Слишком подозрительно. Он понимает, что мы сразу догадаемся, что таким образом он хочет, как ты сказал, хочет «сбагрить» нас подальше.

— Ясно, — Саша кивнул. — Только…

Он вдруг осёкся.

— Что?

— Он… его сын… Ты видел, как он на него смотрит? Парень его боится. Мне кажется, он его лупит.

Я помолчал. Я тоже это заметил.

— Тем больше причин быть рядом с этим домом, — сказал я. — И тем больше причин быть осторожным. Понял?

— Понял.

Я кивнул. Мы двинулись обратно к дому лекаря. Солнце уже садилось, и тени от дувалов стали длинными, как тёмные столбы. Где-то вдалеке брехал бездомный пёс. У колодца балакали женщины.

Они притихли, когда мы проходили мимо.

* * *

Лекарь вышел от голубятника с тяжёлым сердцем. Записка жгла карман. Он спрятал её за пазуху, прижал ладонью, будто боялся, что бумага сама собой вывалится наружу и всё расскажет раньше времени. Фокс поднялся из тени, отряхнул штаны.

— А вода? — буркнул он мрачно.

— Ой… Ой, я совсем забыл, — занервничал лекарь. — Давай я вернусь и…

— Да ладно уж. Пойдём уже.

Они молча пошли прочь от дома голубятника. Лекарь не оборачивался.

— Мне… Мне нужно зайти ещё в одно место, — как-то виновато проговорил лекарь, мельком обернувшись к Фоксу.

— Ты говорил, мы пойдём только сюда, — недоверчиво сказал Фокс.

— Я… Это срочно. Мне нужно проведать старого друга. Я совсем забыл…

— Старого друга, значит? — мрачно спросил Фокс.

— Да, — лекарь принялся копаться в своей сумке. — Я… захожу к нему несколько раз в неделю. Приношу лекарства и…

— Что за друг?

— Один старик… Одинокий.

Фокс задумался. Потом глянул в раскалённое добела небо.

— Лады, пойдём. Только быстро.

— Быстро! Очень быстро! — заверил Фокса Абдул-Хаким.

Старый Хаким, тёзка Абдул-Хакима, жил на другом конце кишлака, в маленьком доме, зажатом между двумя высокими дувалами. Калитка была закрыта — старик не ждал его сегодня.

Два раза в неделю, как по часам, лекарь приходил к старику, чтобы продать немного лекарственного отвара и пилюль.

Лекарь вошёл во двор, за ним вошёл и Фокс, прикрыл за собой калитку.

— Старик болеет в последнее время, — пробурчал лекарь. — Ходит мало. Давай не будем его беспокоить? Останься, пожалуйста, снаружи.

Фокс холодно глянул на лекаря.

— Я всё же зайду поздороваться.

— Лучше не…

— Не хочу показаться невежливым.

— Ты… Ты можешь его напугать.

— Ты думаешь, я стану обижать старика? — Фокс приподнял бровь.

Лекарь не нашёлся, что ответить.

— Вот и хорошо, — проговорил Фокс.

Они вошли в крохотный дом. Внутри было тихо и полутемно. Пахло сушёными травами, старой одеждой и болезнью — запах старости, казалось, пропитал всё в этом доме.

Хаким лежал на топчане, укрытый одеялом. Он был худ, как скелет, обтянутый пергаментной кожей. Седая борода свалялась, но глаза оставались живыми и цепкими. Увидев лекаря и солдата, он приподнялся на локте.

— Абдул-Хаким? — бросил он на дари хрипловато.

Фокс быстро осмотрелся, потом буркнул старику краткое «Здрасти». Проговорил торопливо:

— Ладно. Если буду нужен, я снаружи.

А потом Фокс торопливо вышел из комнаты.

Абдул-Хаким облегчённо выдохнул. Приблизился к топчану и опустился рядом.

— Не ожидал тебя увидеть сегодня, — проговорил старик и принялся медленно подниматься.

— Нет-нет! Лежите, уважаемый Хаким! Вам не следует…

— Не беспокойся, Абдул-Хаким, — улыбнулся старец. — Мне уже гораздо лучше. Помнишь, что ты говорил мне недавно? Движение — это жизнь. Вчера вечером, когда спала жара, я даже выходил погулять. Мне действительно лучше, друг мой.

Абдул-Хаким принялся рыться в сумке.

— Говорят, у тебя теперь постояльцы? — спросил старик, немного помрачнев. — Это один из них?

— Вот… Я не взял вашего лекарства сегодня. Но принёс вам эту мазь, — заторопился говорить лекарь. — Примите. Платить не нужно. Это подарок.

— Значит, ты теперь их пленник? — спросил старик, не обращая никакого внимания на крохотный горшочек, обёрнутый тряпицей.

Лекарь не ответил. Лишь поставил горшок на пол, у топчана.

— Рассказывай, — сказал Хаким. — Что там у вас творится? Весь кишлак гудит, как улей. Говорят, шурави напали на сына Хаджи Абдуллы. Говорят, был суд у муллы. А я лежу здесь и ничего не знаю.

Лекарь вздохнул. Он рассказал всё: про мельницу, про мальчишек, про оружие, про заседание в мечети. Про то, как Рахим и Абдул-Латиф требовали платы за ложные травмы. Про то, как молодой шурави-прапорщик заставил его показать здоровые ноги Джамала. Про позор, который обрушился на головы отцов.

Хаким слушал молча. Иногда кивал. Иногда хмыкал. Когда лекарь закончил, он спросил:

— А Хаджи Абдулла? Что он?

Лекарь помолчал.

— Он ушёл с заседания. До того, как мулла вынес решение. Забрал сына и ушёл.

— Вот это похоже на Хаджи, — Хаким хмыкнул. — Я знаю его много лет. Он никогда не прощает обид. Особенно когда обижен его сын. Это один из немногих мужчин в кишлаке, которые пойдут до конца, чтобы защитить своё. Настоящий пуштун. Справедливый. Умный. И опасный.

— Он не согласился с муллой, — сказал лекарь. — И я боюсь, что он что-то задумал.

— Конечно, задумал. Ты его знаешь. Он служил. Он воевал. Он не из тех, кто сидит и ждёт, пока всё решится само.

Лекарь ничего не ответил. Он сидел, опустив плечи, и смотрел в пол. Молчание затянулось. Хаким заметил это.

— Ты так и не сказал, зачем пришёл, — сказал он. — Я вижу, тебя что-то беспокоит. Ведь так?

Лекарь поднял голову. Встретился взглядом со стариком.

— По правде говоря, я пришёл за советом, — он поник, опустил взгляд. — Мне не к кому больше обратиться, кроме вас. Вы самый мудрый человек из тех, кого я знаю.

Он достал из-за пазухи смятую бумагу. Протянул Хакиму. Тот развернул. Читал долго, щурил уставшие глаза. Когда справился с запиской, лицо его не изменилось, только пальцы чуть крепче сжали листок.

— Карим-Паша, — проговорил старик.

— Да. Он предупреждает меня. Говорит, чтобы я бежал. Через несколько дней здесь будут его люди. Будет бой. Он хочет уберечь меня. Или боится, что шурави возьмут меня в заложники.

Хаким вернул бумагу.

— История повторяется, — сказал он тихо.

— Да, — лекарь закрыл глаза. — Снова. Я снова встаю перед выбором. Бежать или предупредить. И я снова боюсь выбрать неправильно. Снова боюсь, что моё молчание убьёт людей. Но если я заговорю — кто знает, что случится? Хаджи Абдулла точно попытается что-то предпринять. Может, даже нападёт на шурави сам, чтобы выслужиться перед Карим-Пашой. И тогда кровь прольётся раньше, чем придёт сам Паша.

Хаким долго молчал. Потом заговорил. Голос его был тихим, но твёрдым.

— Я скажу тебе, что думаю, — засопел он. — Если бы можно было выдать шурави Карим-Паше — это решило, видит Аллах, это уберегло бы всех от беды. Карим-Паша забрал бы их. Боя не было бы. Кишлак был бы в безопасности. Твоя совесть осталась бы чиста.

Лекаря передёрнуло. Он открыл рот, чтобы возразить, но старик поднял руку.

— Но как? Как это сделать?.. — залепетал лекарь. — У них оружие. Они солдаты. Если в кишлаке и найдётся достаточно мужчин, которые решатся выйти против шурави, они все просто погибнут зазря!

Старик задумался.

— Зачем идти на шурави войной? — спросил он, хмыкнув. — Ты рассказывал об их лидере — молодом командире, который был на суде у муллы. Если он настолько умён и находчив, как ты говорил, все его люди надеются на него. И без него не станут сражаться.

— Как это? — лекарь нахмурился.

— Если взять его в заложники, они сложат оружие.

Абдул-Хаким обескураженно замер перед старцем.

— Это… Это слишком опасно…

Старик, не ответив, просто пожал плечами.

— Ну или просто расскажи старейшинам, — предложил старый Хаким. — Пусть решают они.

— Не могу. Тогда узнают все. Поднимется паника. Хаджи Абдулла точно…

— Да, — перебил его Хаким. — Хаджи попытается что-то предпринять. Но он попытается в любом случае. Ты же сам сказал: он уже что-то задумал. А так у старейшин хотя бы будет время подготовиться.

— Вот если бы все могли просто уйти отсюда. Спрятаться в горах и… — залепетал было Абдул-Хаким.

— Нет, — покачал головой старик. — Ты и сам знаешь не хуже меня, что никто не уйдёт. Старики слишком стары, чтобы идти. А молодые… Молодые слишком молоды, чтобы прятаться.

Лекарь покачал головой. Он не знал. Искренне не знал, что делать. Он сидел, сжимая в кулаке смятую бумагу, и чувствовал, как внутри него борются страх и совесть. Страх побеждал.

Ему казалось, что какое бы решение он ни принял, в любом случае избежать беды не получится.

— Я не могу, — прошептал он. — О, Аллах, зачем ты шлёшь мне все эти испытания? Чем я так перед тобой провинился и…

Вдруг лекарь осёкся. Зажмурился и стянул паколь с головы. Прижал его к лицу, чтобы старик не видел его слёз.

Хаким посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты слаб, Абдул-Хаким. Но это ничего страшного. Все мы слабы перед лицом Аллаха.

— Но что… Что мне делать, уважаемый Хаким? Как мне…

— Не торопись, — старик положил узловатую ладонь ему на плечо. — Обдумай всё хорошенько. А решение примешь завтра. Утро всегда мудренее вечера.

— Но что же мне делать? От меня зависят так много жизней… Это невыносимо…

— Все мы слабы перед лицом Всевышнего, — повторил старик. — А теперь ступай.

Лекарь с трудом поднялся.

— Прошу вас. Прошу, уважаемый Хаким, никому не говорите, что я приходил. Никому не говорите о том, что я вам рассказал. По крайней мере до завтрашнего вечера…

— Не беспокойся, мальчик мой, — улыбнулся старик. — Кому и что может рассказать этот старый больной старик?

— С-спасибо вам, — пробормотал лекарь. Потом он сбивчиво попрощался и вышел, оставив старика в одиночестве.

— Все мы слабы, — в третий раз прошептал старик, когда Абдул-Хаким затворил за собой дверь. — Но иногда даже самый слабый человек вынужден принимать сильные решения.

С этими словами старый Хаким принялся с трудом, пыхтя от натуги, подниматься с топчана.

* * *

Хаджи Абдулла сидел в своём доме и смотрел на пустую пиалу перед собой. Солнце уже село, и в комнате стало сумрачно. Он не зажигал светильник. Не хотел. Темнота лучше подходила тому, что творилось у него внутри.

Разговор с прапорщиком Селиховым не шёл у него из головы. Этот молодой шурави, этот прапорщик со странными, не по возрасту холодными глазами и тихим, вкрадчивым голосом, загнал его в ловушку. Вежливо. Почти деликатно. Он говорил о помощи, работе, плате — а на самом деле предлагал надзор. Постоянный. Неотвратимый. И Хаджи согласился. Потому что отказ сделал бы его подозрительным. Потому что отказ означал бы, что он что-то замышляет. А он замышлял. Но теперь не мог действовать.

Он резко сжал кулак. Пиала дрогнула на столе.

Наджибулла сидел в углу, на своём обычном месте. Он молчал. Он всегда молчал, когда отец был в таком настроении.

Хаджи посмотрел на сына. Лицо мальчика всё ещё было распухшим. Синяки пожелтели, но от этого выглядели ещё хуже. Он был похож на мать. Тот же овал лица, те же глаза. Хаджи каждый раз видел в нём свою жену — и каждый раз отводил взгляд.

— Ты опять сидишь, — сказал он резко. — Целый день сидишь. Хоть бы воды принёс.

Мальчик вздрогнул и вскочил. Бросился к кувшину. Хаджи проводил его взглядом. Он знал, что сын его боится. Знал, что говорит с ним слишком жёстко. Но ничего не мог с собой поделать.

Фатима умерла пять лет назад, и с тех пор всё пошло не так. Он пытался воспитывать сына один. Пытался сделать из него мужчину. Но мальчик рос пугливым, тихим, непохожим на него. И это бесило Хаджи больше всего.

Наджибулла поставил пиалу с водой на стол. Хаджи взял её, но не выпил. Просто держал в руке.

— Тот шурави, — сказал он. — Молодой. Который ударил тебя. Ты видел его сегодня.

— Да, отец.

— Он извинился.

— Да, отец.

— Ты принял его извинения?

Мальчик молчал. Хаджи глянул на него.

— Я задал тебе вопрос.

— Да, отец, — прошептал Наджибулла.

— Хорошо. Потому что теперь он будет приходить сюда каждый день. Работать на нас. И ты будешь с ним вежлив. Ты понял?

— Да, отец.

Хаджи кивнул. Он знал, что мальчик ничего не понимает. Что он просто соглашается, чтобы избежать гнева. Но сейчас это было не важно. Важно было другое. Селихов загнал его в угол, и Хаджи должен был найти выход.

Вдруг в калитку постучали.

Хаджи поднял голову. Стук был слабым, но настойчивым. Даже слишком.

Наджибулла направился было к двери, но отец строго остановил его:

— Сиди, — сказал он сыну и встал.

Во дворе было темно. Он открыл калитку и увидел старого Хакима. Старик стоял, опираясь на палку. Он тяжело дышал. Видимо, путь через весь кишлак дался ему нелегко.

— Хаким? — удивился Хаджи. — Ты чего здесь? Я думал, так далеко ты больше не ходишь.

— Сегодня пришлось, — прохрипел старик. — Можно войти?