Мы вышли во двор.

Солнце стояло высоко, жарило так, что дрожал воздух над вымощенным камнем двориком мечети. Мулла и отцы мальчишек скрылись где-то в глубине сада, и со двора доносились только приглушённые голоса — старик явно отчитывал своих, и отчитывал жёстко. Я не понимал слов, но мне хватало и интонации.

Стоун сидел в тени у стены, вытянув ноги, и о чём-то болтал со старейшиной Гуль Мохаммадом. Американец явно наслаждался свободой — размахивал руками, что-то втолковывал старику, и тот, кажется, даже слушал. Фокс стоял у входа в мечеть, курил и морщился. Я подошёл к нему.

— Что за дрянь? — спросил я, кивая на его самокрутку. — Воняет хуже, чем обычно.

— Местный табак, — Фокс сплюнул. — Горький, как полынь. Лекарь поделился. Я уж думал, хуже не бывает, но вот — бывает.

Он снова затянулся. Выдохнул дым, поморщившись.

— Нормальное куриво у всех закончилось ещё два дня назад. Я думал, с ума сойду.

— Придётся потерпеть, — пожал я плечами.

— Да я терплю, — вздохнул Фокс. Потом глянул на недокуренный бычок. Поплевал на него и щелчком отправил за дувал. — Эх… Щас бы «Космоса» или «Памира» на худой конец. Всё лучше, чем эта дрянь.

С этими словами Фокс показал мне спичечный коробок, набитый табаком.

Я хмыкнул и ничего не ответил. Мы стояли молча. Я смотрел на сад, откуда доносились голоса. Что-то там происходило, и это что-то мне не нравилось.

Внезапно из-за угла мечети, со стороны сада, вышел Хаджи Абдулла. Он был мрачен, как грозовая туча. Шагал быстро, не глядя по сторонам. У входа в мечеть он на мгновение остановился, бросил на меня короткий взгляд — тяжёлый, полный холодной, сдерживаемой ярости. Потом резко повернулся, схватил за плечо своего сына, который сидел на корточках у стены, и рывком поставил его на ноги. Наджибулла вздрогнул, но не сказал ни слова. Они ушли вместе — отец и сын. И ни разу не обернулись.

Я проводил их взглядом. Стоун, заметив это, приподнял бровь и что-то сказал Гуль Мохаммаду. Старейшина покачал головой и отвёл глаза.

— Что-то этот бугай не в духе, — заметил Фокс.

— Да. И он ушёл до конца заседания. Это плохо.

— Думаешь, они там задумали что-то?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я обвёл взглядом двор. Мулла и двое других отцов всё ещё были в саду. Оставшиеся мальчишки сидели в тени, у стены и боялись поднять головы.

Лекарь Абдул-Хаким сидел в стороне, на каменной лавке, в тени стены мечети. Один. Руки у него были сложены на коленях. Он не шевелился, уставившись в одну точку — в пыль под ногами.

Я подошёл к нему. Он вздрогнул, когда заметил, что я приблизился. Поднял глаза. В них была тревога.

— Жарко, — сказал я, садясь рядом.

Он ничего не ответил. Только чуть-чуть отодвинулся.

— Ты дал парням табаку. Спасибо.

— Да ладно тебе, товарищ прапорщик, — пробормотал он несколько растерянно. — Было б за что благодарить.

— А сам не куришь? — глянул я на него, — ни разу не видел, чтоб ты дымил.

— Торгую иногда, — пожал он плечами. — Но сам, нет, товарищ прапорщик.

— Ты тут хорошо устроился, — проговорил я, глядя на небо и щурясь от солнца. — Всем нужен. Со всеми торгуешь. Всё знаешь. Нужный человек.

— Я тут был чужак, — пожал он плечами, кажется, немного расслабившись, решив, что я подошёл просто поболтать ни о чём, — надо было крутиться, чтобы жить. Вот потому и знаю.

— Так, может быть, ты знаешь ещё и о том, откуда оружие на мельнице? — глянул я на него пристально.

Он вздрогнул. Открыл рот, потом закрыл. Я видел, как забегали его глаза.

— Я… я не знаю.

— Знаешь. Ты слишком нервничал, когда увидел ящик. Ты знал, что он там.

— Я не…

— Послушай меня, — я говорил тихо, но в голосе у меня был холод. — Я не мулла. Я не старейшина. Я не буду тебя судить. Но я хочу знать правду. Потому что это оружие — советское. Потому что мальчишки знали о нём. И потому что Хаджи Абдулла только что ушёл отсюда с таким лицом, будто собирается кого-то убить. Ты понимаешь, что может случиться?

Он молчал. Я наклонился ближе.

— Ты уже однажды промолчал, Абдул-Хаким. И это стоило жизни твоему племени. Хочешь, чтобы молчание снова привело к беде?

Он закрыл глаза. Плечи его опустились. Он сдался.

— Я… Я знаю только слухи… — промямлил он, — я человек далёкий от войны. Я…

— Какие? — спросил я, совершенно не веря в то, что лекарь знал о тайнике исключительно по слухам.

— Это оружие… — прошептал он. — Его оставили здесь несколько месяцев назад. Отряд Карим-Паши проходил мимо кишлака. Они остановились на ночь. А утром ушли, спрятав что-то на мельнице. Я не знаю зачем. Может, на случай, если придётся вернуться. Может, для кого-то другого. Мне не говорили.

— И, конечно, все об этом знали, — покивал я.

— Да… Мулла. Старейшины. И… — он запнулся. — И Хаджи Абдулла. Он единственный, кто точно знал, где ящик. Был среди тех, кто указал людям Паши, где лучше всё спрятать.

Я смотрел на него и чувствовал, что, скорее всего, он не врёт. Может быть, недоговаривает, но точно не врёт. Потому что слишком боится врать мне.

— Думаешь, это Хаджи Абдулла послал своего сына за оружием? — спросил я.

— Я…

Он открыл рот, но в этот момент из сада вышел мулла. Он был мрачен, лицо его осунулось. Увидев нас, он остановился и что-то резко сказал. Стоун лениво перевёл:

— Он зовёт всех обратно. Заседание продолжается.

Я поднялся. Лекарь остался сидеть. Его плечи дрожали.

— Потом договорим, — сказал я ему.

Мы вернулись в комнату за молитвенным залом.

Там было всё так же тихо, полутемно и пыльно. Свет по-прежнему падал узкой полосой из крохотного окошка, но теперь эта полоска изменила положение. Легла на стену не под углом, как раньше, а почти отвесно.

Кроме того, изменилось ещё кое-что — не было Хаджи Абдуллы. Его сына Наджибуллы тоже не было. Ковёр, где они сидели, пустовал.

Двое других отцов — Рахим и старый Абдул-Латиф — выглядели притихшими. Вся их горячность, с которой они размахивали руками и кричали до перерыва, куда-то испарилась. Они сидели, опустив плечи, и избегали смотреть на меня. Мальчишки — Джамал и Алишер — жались к стене и боялись показать кому-нибудь свои глаза. Им было стыдно. И страшно.

Мулла же выглядел уставшим. Он тяжело опустился на своё место и опёрся на посох. Старейшина Гуль Мохаммад перебирал чётки и молчал.

Я занял своё место напротив. Стоун сел слева. Лекарь, как и прежде, пристроился справа, у стены, но теперь он не просто нервничал — он был раздавлен. Я видел это по его плечам, по тому, как он сутулился и не мог найти места для рук. Фокс встал у двери.

Мулла заговорил. Стоун перевёл:

— Он спрашивает, хочет ли кто-нибудь ещё взять слово перед тем, как он вынесет решение.

Никто не ответил. Рахим молчал. Абдул-Латиф молчал. Мальчишки молчали. Никто не решался говорить.

Тогда заговорил я.

— У меня вопрос, — сказал я. Стоун перевёл.

Мулла посмотрел на меня и кивнул.

— Где Хаджи Абдулла? — спросил я. — И где его сын Наджибулла?

Стоун перевёл. Я заметил, как мускул на лице муллы нервно дёрнулся. Он помолчал. Потом заговорил. Стоун выслушал и перевёл:

— Он говорит, что Хаджи Абдулла почувствовал себя плохо. Ему пришлось уйти. Сын проводил его домой.

Я смотрел на муллу и молчал. Плохо — как же. Я видел, каким он уходил. Если он что-то и чувствовал, то это скорее была злость, а не телесное недомогание.

Ну что ж. Тот факт, что мулла лгал — или, по крайней мере, недоговаривал, — не вызывал сомнений.

— Надеюсь, с ним всё будет в порядке, — сказал я спокойно.

Стоун перевёл. Мулла кивнул и отвёл глаза.

Я сидел на ковре, глядя на пустое место Хаджи Абдуллы, и мысли мои текли в одном направлении. Хаджи ушёл до конца заседания. Ушёл злой. Ушёл, не дожидаясь решения. По всей видимости, просто не согласился следовать, так сказать, «линии партии».

И если это так, я уже догадывался, что именно скажет сейчас мулла.

Я не знал, что задумал Хаджи. Может быть, это просто был такой протест против решения муллы, которое было ему уже известно. А может быть… Может быть, Хаджи Абдулла решил действовать.

Лекарь кое-что рассказал мне во дворе. Оружие оставили люди Карим-Паши, и Хаджи знал об этом. Больше того — он помогал его прятать.

Сейчас он зол, он чувствует себя униженным, и у него есть связи с душманами. Гремучая смесь. Если он решит, что справедливость не восстановлена, он может попытаться восстановить её сам. Или попросить помощи у тех, кто сильнее.

Люди Карим-Паши могут быть уже в пути. Или и вовсе будут здесь со дня на день. Я не знал точно. Но проверять не хотелось.

Если бы Громила мог встать на ноги, я бы увёл всех отсюда ещё вчера. Но… Но, скорее всего, придётся остаться. И потому не хотелось бы держать такого недоброжелателя, как Хаджи-Абдулла, у себя в тылу.

Нужно было как-то выяснить, что он задумал и задумал ли вообще.

Мулла тем временем кашлянул. Я поднял голову. Он заговорил — медленно, взвешивая каждое слово. Стоун переводил:

— Он говорит, что истцы не представили доказательств того, что именно шурави ударили их сыновей. Если такие доказательства есть, он предлагает предъявить их сейчас. Если нет — он предлагает примириться.

Рахим и Абдул-Латиф переглянулись. Рахим дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но старый Абдул-Латиф тронул его за рукав, и он осёкся. Оба промолчали. Потом, один за другим, нехотя кивнули. Мулла перевёл взгляд на меня. Я кивнул тоже. Примирение меня устраивало.

Но в то же время я увидел в решении муллы определённую возможность.

Я поднял руку.

— Я хочу сказать.

Мулла кивнул. Я заговорил, глядя прямо на муллу:

— Мои люди и пальцем не тронули сыновей этих двух уважаемых людей. — Я указал на Рахима и Абдул-Латифа. — Их травмы — вымысел. Их отцы это знают. Их сыновья это знают. Вы это знаете.

Стоун переводил. Я видел, как раздражённо поморщился Рахим, слушая слова американца. Видел, как старый Абдул-Латиф опустил глаза ещё ниже.

— Но сын Хаджи Абдуллы действительно пострадал, — продолжал я. — Мой брат признаёт, что погорячился. Он готов оплатить кровь так, как это возможно в данный момент. Поэтому я хочу пойти в гости к Хаджи Абдулле. Лично. И обсудить с ним плату за кровь.

Когда Стоун закончил переводить, повисла тишина.

Мулла замер. Его лицо, и без того бледное, стало белее мела. Рахим и Абдул-Латиф уставились на меня так, будто я предложил им войти в клетку к тигру. Старейшина Гуль Мохаммад перестал перебирать чётки. Даже лекарь, который до этого сидел, сжавшись в комок, поднял голову и посмотрел на меня.

— В этом нет нужды, — проговорил мулла. Голос у него едва ли не дрогнул. — Хаджи Абдулле нездоровится. Я сам передам ему всё, что нужно. Вы можете не беспокоиться.

— Это вопрос не только платы, — возразил я. — Это вопрос уважения. Хаджи Абдулла — уважаемый человек. Мой брат поступил неправильно. Я хочу, чтобы Хаджи услышал это лично. От меня.

Мулла открыл рот и тут же закрыл. Я наблюдал за ним, видел, как он просчитывает варианты, морща лоб. Если он откажет, он будет выглядеть подозрительно. Если согласится — я окажусь в доме Хаджи и смогу понять, что тот задумал. Мулла это понимал. И, по всей видимости, очень не хотел этой встречи.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я дам вам человека, который проводит вас к дому Хаджи Абдуллы.

— Спасибо, — кивнул я. — Я ценю вашу мудрость.

Мулла ничего не ответил. Только вздохнул и опустил глаза. Заседание было окончено.

Однако я понимал — главная «свистопляска» ещё только впереди.

* * *

Лекарь шагал по пыльным улицам, и каждая тень, падавшая на дорогу, казалась ему зловещей.

Солнце стояло в зените и пекло так, что даже собаки попрятались под дувалы, не желая высовывать носы. Лишь голуби, сидевшие на крышах, лениво ворковали, похлопывая крыльями.

Фокс шагал позади — в нескольких шагах, ровно на таком расстоянии, чтобы лекарь чувствовал его присутствие, но не мог разобрать выражения лица. Автомат снайпер держал на плече. Взгляд у него был цепкий и настороженный. Лекарь прекрасно чувствовал этот взгляд, а потому, то и дело оборачивался, но тут же отворачивался, бормоча что-то себе под нос.

— Что ты там бормочешь? — спросил Фокс.

— Говорю, зря ты со мной идёшь, — отозвался лекарь. — Прапорщик Селихов зря тебя отправил. Я просто иду к больному. Я лекарь. Это моя работа. Разве нужно ходить за мной, как за преступником?

— Ты не преступник, — коротко ответил Фокс. — После всего, что случилось, это вопрос безопасности.

Лекарь вздохнул, но спорить не стал.

Он знал, что Селихов ему не доверяет. И имеет на это полное право.

Абдул-Хаким лгал. Знал больше, чем говорил. И понимал, что другого выхода остаться в живых у него нет.

Сейчас Абдул-Хаким шёл к голубятнику не ради его больных лёгких. Эту сказочку он придумал на ходу, чтобы отбрехаться от Селихова, когда тот спросит, куда же собрался лекарь.

Селихов, конечно же, спросил. И Абдул-Хаким, конечно же, солгал. И прекрасно понял, что прапорщик не поверил ни единому его слову.

Для того-то Фокс был и нужен. Для того-то снайпер и шёл за лекарем, словно его собственная тень.

В действительности Абдул-Хаким шёл за письмом. И если письмо пришло, а он не ответит — последствия будут страшными.

Абдул-Хаким всей душой надеялся, что письма нет. Надеялся, что Аллах отведёт от него беду.

Дом кафтарбоза стоял на окраине, у самого края кишлака. Это был крепкий глинобитный дом с высоким дувалом, за которым прятался небольшой сад. Над крышей возвышалась голубятня — башенка, сплетённая из ивовых прутьев и обмазанная глиной. Голуби летали над ней беспокойной стайкой, ворковали, сидели на её краю, вычищая пёрышки.

Здесь пахло птицей, сухим зерном и пылью.

Абдул-Хаким приходил сюда строго два раза в неделю. Иногда письма приходили, иногда нет. Но явиться в голубятню, чтобы проверить, лекарь был обязан.

Чаще всего в письмах содержалось требование привести или передать одному из ближайших постов Карима-Паши нужное лекарство или травы. Иногда просили просто табак или дурман. А бывало, что лекарь получал сообщение о том, что необходимо вылечить раненого или больного.

И только когда дело было совсем неотложным, как недавняя рана Хехада, за лекарем мог приехать гонец.

С момента, как в его доме появились шурави, Абдул-Хаким молил в своих мыслях Аллаха, чтобы гонец от Карима-Паши случайно не приехал за ним. А ещё — чтобы никакого письма не было.

Лекарь остановился у калитки и обернулся.

— Ты… Ты можешь подождать здесь? — сказал он неуверенно.

Фокс нахмурился.

— Это ещё почему?

— Ну… Просто там могут быть женщины без хиджаба, — промямлил Абдул-Хаким. — У птичника много дочерей, жена. Если ты войдёшь и увидишь их, будет большой скандал.

Фокс помолчал. Со двора действительно доносились женские голоса — кто-то пел, кто-то окликал детей.

— А тебе, значит, войти можно? — спросил он с усмешкой. — Ты ж тоже мужик.

Фокс приподнял бровь. Со смешливым подозрением окинул Абдул-Хакима взглядом с ног до головы.

— Слышь, — хмыкнул он. — А ты часом не евнух?

— Чего? — округлил глаза Абдул-Хаким.

— Ну, понимаешь, евнух — это когда…

— Я знаю, что такое евнух на вашем языке, — поморщился лекарь. — И нет. Я не евнух.

— Слава те господи, — хохотнул Фокс.

— Я местный, — раздражённо принялся объяснять лекарь. — Я знаю эту семью много лет. Я лечу хозяина. Я лечил его жену, когда она тяжело заболела. И мне приходилось её касаться. Для меня здесь открыты двери. А для тебя — нет. Это традиция.

Фокс вздохнул. Посмотрел на солнце, на дом, на голубятню. Потом сплюнул.

— Ладно. Только недолго. И скажи, чтоб воды вынесли.

— Я попрошу, — пообещал лекарь.

Фокс отошёл к старому ореху, росшему у обочины, и уселся в тени, привалившись спиной к стволу. Лекарь толкнул калитку и вошёл.

Во дворе было прохладно. Арык, проложенный вдоль дувала, журчал, и от воды поднималась свежесть. Кафтарбоз, пожилой афганец с седой бородой и глубокими морщинами у глаз, сидел на деревянной скамье под старым тутовником. Увидев лекаря, он поднял руку в приветствии.

— Абдул-Хаким, — прохрипел он прокуренным голосом. — Я уже не ждал тебя сегодня. Думал, раз тут шурави, ты не придёшь.

— Говори тише, Ахмад, — сказал лекарь, бросив взгляд назад, на прикрытую калитку. — Я не один!

Кафтарбоз нахмурился. Лекарь приблизился, подался к мужчине и прошептал:

— Там, у входа, шурави, — тихо сказал лекарь. — Не выходи.

— Я слышал, — кафтарбоз тоже зыркнул на выход со двора. — Говорят, они напали на сыновей Хаджи Абдуллы и Рахима с Абдул-Латифом.

— Хаджи зря всё это затеял, — тихо проговорил лекарь и обернулся. — Ему не нужно было…

— В наш дом пришли чужаки, — покачал головой кафтарбоз, — пришли и распоряжаются тут, как хотят. Вот что бы ты сделал, если бы они ворвались к тебе в дом и…

Он вдруг осёкся. Мрачно хмыкнул.

— Ну да… Точно…

Лекарю вдруг стало стыдно. Он почувствовал, как лицо его горит и начинает краснеть.

— А вот я бы, на твоём месте, — продолжил птичник, — защищал бы мой дом до последнего вздоха. И если Хаджи Абдулла попросит у меня помощи…

— Тише… Прошу тебя, тише… — присел Абдул-Хаким и обернулся.

— Они не говорят на дари, — покачал головой кафтарбоз.

— Лучше не рисковать.

Ахмад посмотрел на лекаря долгим взглядом.

— Тебе пришло письмо, — сказал он наконец. Голос его прозвучал мрачно.

Лекарь замер. Значит, Аллах всё же не услышал его молитв.

— Где? — спросил он одними губами.

— На крыше. Я не снимал капсулу. Ждал тебя.

Лекарь встал. Обернулся на калитку.

— Я не могу подняться, — сказал лекарь. — Если шурави увидит меня на крыше, он догадается. Иди ты. Принеси голубя.

Кафтарбоз вздохнул, но кивнул. Поднялся с трудом и, придерживаясь за стену, зашёл в дом. Лекарь остался во дворе. Он стоял, глядя на голубятню, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он знал, от кого письмо. Понимал, что может в нём быть. И знал, что выбора у него нет.

Кафтарбоз вернулся через несколько минут. В руке у него была маленькая автоматная гильза, запечатанная воском и перевязанная лиловой ниткой — знак, что письмо предназначается именно Абдул-Хакиму.

Лекарь взял капсулу. Пальцы его тут же задрожали. Он отломил крышку. Достал тонкий листок бумаги, свёрнутый в трубочку. Развернул.

Почерк был знакомым — мелкий и аккуратный. Всего несколько строк. Лекарь пробежал их глазами. Лицо его побелело.

— Что там? — спросил кафтарбоз.

— Меня вызывают, — прошептал лекарь. — В Дашти-Арча. Срочно.

— Карим-Паша?

Лекарь кивнул. Он смял бумагу в кулаке. Рука его по-прежнему дрожала.

— А шурави? — кивнул птичник на дувал, за которым сидел Фокс.

Лекарь сглотнул. Быстро, почти паническим движением обернулся и глянул на кафтарбоза.

— Они не должны ничего знать…

— И как ты скроешь это? — удивился и развёл руками птичник.

— Не знаю, — нервно выдохнул Абдул-Хаким. — Ещё не знаю…