Глава двадцать вторая

Внутри стояла звенящая тишина. Пройдя в кухню, он без интереса посмотрел на тряпку, под которой горкой лежали пирожки. Сейчас они были в двух шагах от него, но есть совершенно не хотелось.

Эоху прошёл по коридору и заглянул в каждую комнату. Он знал, что теперь находится в доме один, но всё равно не мог остановиться. Дом, казалось, осиротел, и не было ни единой возможности снова сделать его живым и счастливым.

Находиться внутри было нестерпимо мучительно, и Эоху вышел из дома, усевшись на ступени. Внутри всё умирало и выло. Жить не хотелось.

Всматриваясь опустошённым взглядом вдаль, он вынул из кармана перстень. Покрутил его между пальцев. Внутри была гравировка «Кристина». Скорее всего, новая хозяйка получила его по наследству, судя по перстню, он был даже старше его собственного. Кажется, почтовая сова и перстень – это всё, что осталось у него от Мэри.

Вдруг из тени крыши появился силуэт. Рона с тоской смотрела на сына и, подойдя к нему, села рядом на ступеньки.

Некоторое время они оба молчали, всматриваясь в долину. Жара спала, наступал вечер, и люди потихоньку выходили из домов и управлялись со своим пока небольшим хозяйством.

– Какое чудесный вечер! Впервые за много-много лет, – сказала Рона и попыталась подставить косым лучам солнца лицо.

Эоху обернулся к ней, и на его глазах выступили слёзы:

– Прости меня. Я так подвёл вас. Я недостоин жизни, но я получил её как самое большое наказание, которое заслужил.

Рона посмотрела на сына с той особенной материнской жалостью, которая охотнее примет всё бремя мира на себя, чем увидит, что беда случилась с её ребёнком:

– Если бы у меня было сердце – твои слова сейчас сокрушили его.

Прозрачная тонкая рука нежно легла на плечо мужчины.

– Мы редко имеем власть над собственными судьбами, и каждому человеку, ходящему по земле, могут попасться на пути злые, жестокие люди.

Безумие Эрики отравило и тебя. – Рона расстроенно покачала головой. – Но я мать, и я знаю тебя. Я знаю твоё сердце. Ты пришёл, потому что хотел помочь. Не за печатями. И в этом самая большая несправедливость этого мира, тебя погубило твоё добросердие. Однако в этом же кроется и всё самое прекрасное, что в этом мире есть. Ты ни в чём не виноват, сынок. Ты принял страшные муки от жестоких людей. И я хочу, чтобы ты вложил себе в сердце: ни я, ни отец никогда и ни в чём не винили тебя, это понимание придёт к тебе с опытом. Который, я надеюсь, теперь у тебя будет возможность получить.

Прошлое нельзя исправить, но постоянно копаясь в нём, ты можешь уничтожить своё будущее. Ты ведь самый последний представитель рода. Ты – мой Эоху. А я, как мне кажется, заслужила внуков. К тому же я резонно слишком долго ждала, а та темноволосая девушка – она мне нравится, – улыбнулась Рона.

– Я не смогу дать ей ничего. Ни любви, ни детей, ни семьи, ничего из того, что Мэри заслуживает. Я урод. Старик в теле юноши. Со мной это сделали не годы, а люди. Я ничего не чувствую, кроме вины и боли, и потому ничего не могу дать. – Эоху поджал губы и покачал головой.

– С тех пор как… тебя заперли в подвале, ты был в сознании не так уж и долго, чтобы суметь пережить всё то, что произошло с нами. Думаешь, горю достаточно пары месяцев для того, чтобы истлеть и научить тело жить дальше? А Эрика своим безумием заставила тебя снова и снова переживать весь тот ужас.

Ничто не отнимает радость и любовь так, как горе. Оно выжигает поля и оставляет внутри долину смерти, где есть место только для вины и самобичевания.

Но только всё дело в том, что у тебя нет времени дождаться освобождения и пережить утрату. Как только девочка будет обвенчана с тем наирцем – ты потеряешь своё право забрать её, и ничто в мире не сможет разъединить их.

– Она чудесная девушка, он полюбит её, невозможно не полюбить Мэри. Я уверен, она обретёт покой и счастье. Я не смогу позаботиться о ней.

– Как же ты заблуждаешься, – ответила Рона и положила ладонь сыну на лоб.

Эоху знал, что случится после этого, поэтому внутренне сильно напрягся.

Картинка поплыла, и Рона исчезла, исчезло крыльцо, долина и всё вокруг. Эоху оказался в просторной белой комнате, в которой на стенах и потолке был выведен золотой орнамент, а пол был выложен отполированным белым мрамором.

Посередине комнаты стояла огромная кровать, застланная белым шёлком, на которой укрытая с ног до головы золотой парчой, сидела Мэри. Возле неё суетились служанки, которые поочерёдно предлагали Мэри сухофрукты, воду и о чём-то спрашивали. Мэри лишь отрицательно мотала головой, печально глядя в пол.

Вдруг двери раскрылись, и в комнату вошёл тот самый наирец, что забрал Мэри из дома. Одетый в белоснежную кандуру, он сердито посмотрел на служанок.

Девушки прислужницы, тут же выскочили из комнаты.

Мэри встала с кровати, поклонилась и нервно теребила руки.

Когда комната опустела, наирец подошёл к девушке и сел на стул напротив:

– Как ты себи-а чувствуешь?

– Хорошо, мой господин, – ответила Мэри и склонила голову.

Эоху почувствовал, как его передёрнуло.

– Мой лекарь, – продолжил наирец, – после осмотра сообщил, что ты потеряла невинность. Тот дарх, он обесчестил тебя?

Мэри испуганно уставилась на наирца, и всё её лицо покрылось красно-белыми пятнами.

– Нет, – смущённо замотала головой девушка, – Он никогда бы так не поступил.

Вдруг наирец подскочил на ноги, лицо его искривилось от ярости, губы перекосило, словно у маленького ребёнка в порыве истерики, и тишину в комнате прорезал шлепок пощёчины:

– Значит, ты сама легла под него? Ты спала с ним?

Перед глазами снова поплыло, впереди замерцали искры, и Эоху почувствовал большой всплеск собственной магии. Вдруг перед ним появилась Рона и снова положила руку сыну на голову, и он замер:

– Успокойся. Это произошло не сегодня.

И Эоху краем глаза увидел, как стягиваются края открытого им портала.

– Смотри дальше, – безжалостно сказала Рона.

Эоху снова оказался в белой комнате и увидел Мэри. Но теперь она была не напуганной и побеждённой, теперь она выглядела решительной и злой.

Она опустила ладонь, которая мгновение раньше прикрывала травмированную щёку, выпрямилась, как стрела, и сделала шаг навстречу наирцу:

– Да, я спала с ним, – прошипела Мэри, – И мне понравилось.

Ярость, вскипевшая внутри наирца, была настолько очевидной, что внутри у Эоху всё упало – как бы Мэри не была уже мертва. Но затем наирец всё же взял себя в руки и холодно сказал:

– Нищенка, старуха и шлюха. Я оказал тебе невообразимую честь, сделав своей невестой, и такова твоя благодарность? Я всё равно женюсь на тебе, потому что твоё чрево даст сильных наследников. Но ты не получишь ни дворца, ни драгоценностей, ни почёта, положенных матери наследников великого дома Маат. А когда ты станешь бесполезна – я прогоню тебя с позором.

Выговорившись, наирец вышел за дверь. Комната вместе с Мэри растаяла, и Эоху, который сам не заметил, как подскочил во время открытия портала, на ватных ногах опустился на ступеньки, схватил руками голову и с отчаянием спросил:

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что у тебя нет времени. Ты должен прекратить делать глупости и обрекать себя на бессмысленные страдания. Ты помнишь Эвана?

Эоху поднял голову и посмотрел на мать с осуждением:

– Звездочёта, которого нанял отец? Который путал созвездия и стороны света?

– Да, его, – Рона хохотнула в руку, – астроном из него действительно вышел бестолковый. Но одним из его последних исследований было – происхождение печатей. Возможно, ты помнишь, он случайно заметил, что печать совместимости никогда не появляется у незнакомых людей. Она может появиться только у пары, которая хорошо знакома. Это, казалось бы, незначительное открытие перечеркнуло всё то, что мы знали о печатях.

После долгих исследований Эван обнаружил, что печать является не первопричиной, а следствием. Печати показывали не степень соответствия девушки для дарха и её способности рожать сильных магов. Они, что магия дарха поставила метку на человеке, которого тот любил. Таким образом, как бы присваивая его, буквально делая метку для других дархов – «моё». Кроме того, удалось выяснить, что женская магия также ставила метки. Но те, в отличие от агрессивных мужских, которые проявлялись на коже – ставились на ауре.

– Я всё это прекрасно помню и совершенно не понимаю, зачем ты говоришь мне сейчас всё это.

Рона подошла к сыну и погладила его по щеке своей невидимой ладонью:

– Чтобы ты не совершил роковой ошибки. Времени больше нет, сынок. Венчание началось, и весь вопрос в том, сможешь ли ты позволить этой девушке прожить всю жизнь в унижении, а её телу не принадлежать ей.

Эоху сделал шаг назад, затем ещё и покачал головой. Резко развернулся и открыл портал.

– Это же свадьба, айдах! – крикнула Рона. – Это просто возмутительно – явиться на свадьбу в таком виде!

Эоху медленно обернулся и выпучил глаза:

– Ты сейчас серьёзно?

Вдруг в доме послышался стук, а затем хлопок, и из коридора в него полетела белоснежная рубашка.

Эоху поймал её и изумлённо уставился на мать.

– Ты не можешь явиться за невестой и выглядеть как бездомный, – уже спокойно ответила Рона и исчезла.

Внутри кипели противоречивые чувства, и это было явно не лучшее время даже для простого появления среди людей. Сила в таком раздрае подчинялась так же плохо, как и эмоции, но Рона была права, другого времени не будет.

С раздражением сняв свою рваную серую рубаху, он быстро надел белую и начал застёгивать пуговицы. Пальцы не слушались от волнения, и потому самая верхняя пуговка просто оторвалась. Когда рубашка была, наконец, застёгнута, он открыл портал, обратился тенью и прошёл в него.