Глава пятнадцатая

Эоху сидел в ванной, наполненной доверху горячей водой, и рассматривал высунутые на воздух пальцы ног. И действительно – лучшее изобретение человечества. Перед тем как купаться, он простирал свою грязную рубаху и рваные штаны. В доме было ещё много одежды, но именно эта провела с ним пять веков и самые тяжёлые моменты. Поэтому сменить или выкинуть её внутренне было невозможно, сродни предательству. И хоть он понимал, что это глупость – ничего не мог с собой поделать.

Обтираясь колючим полотенцем, он задумчиво рассматривал свои волосы. И пусть портал обрубил большую их часть, они всё ещё доходили до колен. Было неудобно и, по мнению Эоху, женоподобно. Поэтому, вернувшись в комнату, он достал ножницы и клочьями начал срезать длину возле зеркала – получалось ужасно, и мужчина решил, что просто сделает их короче, но так чтобы можно было собрать в хвост.

Ещё раз взглянув в зеркало, дабы убедиться, что окончательно всё испортил, в отражении позади себя он увидел Эрику.

– Как ты мог отдать мою одежду варговскому выродку?

– Не называй её так. Я отдал Мэри мамин сундук. Думаю, мама была бы рада, что вещи не просто сгниют, а ещё пригодятся кому-то.

– Ты отдал мамины вещи человеку, чьи предки убили её! Ты позоришь наш род.

– Послушай, Эрика, я ужасно виноват. Виноват и перед тобой. И нет мне прощения, но смерть Варговских правнуков ничего не исправит. Они уже наказаны – все в роду пустоцветы, магия не терпит осквернённых сосудов. И ты больше не должна страдать, теперь я здесь и могу освободить тебя.

Эрика удивлённо улыбнулась, подошла к брату:

– Пять столетий, проведённых тобой во сне, я бодрствовала в одиночестве. Я ждала так долго не для того, чтобы ты меня освободил.

Всё это время, пока он был в наведённом сне, сестра была в сознании. И если ещё вчера ему казалось, что самое страшное давно уже произошло и уже закончилось, сейчас он в полноте ощутил – как заблуждался. Сердце больно сдавило в груди, как будто вермониевое копьё никогда и не вылезало.

Разговор прервал стук в дверь. Эрика исчезла, а Эоху, прикрыв глаза, пытался восстановить дыхание.

Из приоткрытой двери появилась голова Мэри:

– С кем ты разговаривал?

– Прошу тебя, уйди, – грудным голосом попросил мужчина.

Мэри вздрогнула и посмотрела себе за спину, словно убедившись в чём-то ответила:

– Не могу. Жаль тебя отвлекать, но в моей комнате прямо над кроватью обвалилась крыша, а с запада идёт черная стрекочущая туча.

Болезненно выдохнув, Эоху протёр руками лицо и вышел в след за Мэри.

* * *

В родительской комнате прямо над кроватью действительно была дыра размером с человека. Материно заклинание всё же начало расползаться, и одна из балок сгнила. На кровати лежали гнилые доски, труха, щепки и осколки черепицы, а к солнцу за окном действительно приближалась огромная мрачная туча.

Ничего более-менее подходящего не было, поэтому временную балку пришлось делать из уцелевшей части бука. Несколько досок, найденных в кладовой, так же пошли на каркас, а чтобы защитить дом и кровать от встречи с водой, пришлось лезть на крышу и заделывать дыру шкурой.

Всё это время Мэри молча ходила рядом, подавала доски и задумчиво рассматривала Эоху из-под ресниц. И это раздражало.

– Пойди приготовь ужин. Рагу закончилось. В кладовой осталась вторая утка, стрелолист и зелень.

Некоторое время девушка молчала, и Эоху пришлось обернуться, чтобы удостовериться, что его услышали.

Поймав взгляд мужчины, Мэри покраснела и опустила голову, а затем пролепетала:

– Не могу.

– Что значит не могу? Ты будешь ужинать? – удивился он.

– Я не умею готовить. – Мэри подняла голову и обижено посмотрела на него. Уголки губ были опущены, сами губы сжаты, и Эоху решил, что она сейчас заплачет.

– Когда я жила в пансионате – ходила на занятия в лекарское крыло. Готовить учили девчонок из поварского. Меня даже к кухонному коридору не подпускали.

– Ох… я и не думал обидеть тебя. Тогда принеси из кладовой продукты и жди меня на кухне. Ветер поднимается, иди в дом. Я заделаю дыру и вернусь.

После того как брешь была устранена, Эоху обновил сохранное заклинание. Дождь ещё не лил, но уже настойчиво барабанил по черепице, сделав её мокрой и скользкой.

Спрыгнув с крыши, он поскользнулся на траве, но удержался на ногах и поспешил в дом.

На кухне Мэри уже поставила на вулканический камень ковш с водой, намыла зелень и пыталась почистить ножом стрелолист, но только отрезала кожуру так толсто, что от корешка почти ничего не оставалось.

– Погоди, погоди, – Эоху подошёл к девушке и вынул из её рук орудие уничтожения стрелолиста, – сегодня я показываю, а ты смотришь.

Тонко счистив шкурку стрелолиста, мужчина начал ощипывать утку.

– Ну с этим я точно могу помочь, – пробубнила Мэри и бочком пододвинулась к столу.

– Давай ты лучше порежешь зелень и корни. Руби колечками, вот так, – Эоху показал, как резать.

Какое-то время они ощипывали утку и резали зелень в неуютном безмолвии, и Мэри не выдержала:

– Давай поговорим?

– Нет желания разговаривать, – буркнул Эоху.

– Хорошо, тогда давай поиграем.

– Во что? – от удивления мужчина поднял голову и прекратил щипать утку.

– Ну, например, в правду или желание. Когда я жила в пансионате, мы часто играли в неё долгими дождливыми вечерами, – сказала Мэри и взглянула в окно, по которому били крупные и частые капли воды. – Это несложно. Мы по очереди задаём друг другу вопросы. Отвечать можно только правду, но если совсем не хочется – то просто выбираешь желание, и я загадаю что-нибудь смешное и безобидное – вроде прокукарекать трижды или спрятаться под стол и спеть оттуда сонет. Давай начну я. Что планируешь делать? Я имею ввиду не сегодня, а вообще.

– Убить всех Варгов, – обрубил мужчина.

– Ясно. Здорово, что у тебя появились планы.

Эоху даже оторвал глаза от утки, чтобы убедиться, что девушка насмехается. И действительно – она очевидно высмеивала его.

– Твоя очередь задавать вопрос, – беззаботно добавила Мэри.

– Я не желаю участвовать в этой игре.

– Тогда давай я задам ещё один вопрос для профоры, а следующий уже будет твоим. Я читала в дневниках Варгов, что ты архимаг семи лучей. Какой луч основной?

Эоху с укоризной посмотрел в ответ. Но затем почему-то решил ответить:

– Ментальный.

– Теперь вопрос задаёшь ты, – сказала Мэри и вернулась к резанию зелени.

– Почему ты не используешь штормовой луч?

– Что?

– По основной ветке ты – стихийница. Так почему ты не используешь свою основную силу?

– Я лекарь. Стихийной силы нет.

– Странно, потому что я чётко вижу внутри большой шторм и маленький лекарский лепесток.

– Что вообще за секция такая – шторм? Такой нет. Стихийники делятся на водников, огневиков, земных и воздушных магов.

– Какая чушь. У стихийников есть гораздо больше делений.

– Кто это сказал тебе?

– Вопрос в том, кто не рассказал о правильных разделениях тебе. Вы построили междугородние порталы, железную дорогу и поезда, совиную почту, кучу всего такого нового и прогрессивного, но при этом потеряли все главные знания о мире. Ты ничего не знаешь даже о собственной магии. Твой лекарский лепесток голубой, ты знала об этом?

– Н-нет. И что это значит?

– Это означает, что ты – лекарь-кристалл. Можешь лечить любые болезни, но не можешь лечить себя и любимых людей.

– Какие тогда, по-твоему, ещё есть лекари?

– Лекарь-древо. Сила мала, но на протяжении всей жизни растёт и может достигнуть невероятных размеров, способная излечивать до сотен больных одновременно. Пожилой лекарь-древо – клад для поля брани. И лекарь-свеча. Сила яркая, мощная, но гаснет с годами.

– Что… что ты имеешь ввиду, когда говоришь про шторм у меня внутри?

– Я прямо говорю, Мэри, ты штормовичка. Неужели никогда не замечала, всяких мелочей. Молнии не били постоянно в дом?

– Нет.

– Дождь не приходил, когда у тебя было дурное настроение?

– Нет.

– М-м-м… может, когда ты злишься вещи начинают биться током?

– Нет. Хотя… такое случается… но я никогда не задумывалась, что это связано с моей злостью. В любом случае, даже если у меня и есть магия стихии – мне двадцать шесть, и я инициирована только как лекарка, поэтому эта страница для меня навсегда закрыта и моя очередь задавать вопрос. Зачем ты подстригся?

Если в прошлый раз Мэри удавалось гасить тяжёлую атмосферу и прогонять злые мысли, в этот – наоборот. Девушка раздражала, отвлекала и мешала сосредоточиться на самобичевании.

– Я не собираюсь отвечать на твои глупые вопросы, – прорычал Эоху, давая понять, что разговор и игра окончены.

Но Мэри словно ничего не слышала.

– Тогда моё желание… целуй, – девушка протянула руку ладонью вниз.

Эоху захотелось проучить её, задеть, поставить на место. Даже если она не чувствовала, что ему необходима тишина, не могла не замечать очевидного по его поведению.

К этому времени он уже разделал утку и отправил её в ковш, вместе с зеленью и вулканическим камнем.

Затем мужчина омыл руки, отёр о кусок холстины, подошёл к Мэри, взял за руку и, поклонившись, поцеловал. А затем сказал:

– Моя очередь задавать вопрос, верно? Ты уже была с мужчиной, Мэри?

Девушка побледнела и вздрогнула, а затем уставилась на него как на врага. Несколько мгновений она переводила взгляд из одного его глаза на другой, а затем развернулась и вышла из кухни.

Эоху прикрыл лицо руками. «Вот идиот. Сорвал свою злобу на невиновном человеке».

Выйдя с кухни, он проследовал в родительскую комнату. Сделав несколько негромких ударов по двери, он прошёл вовнутрь.

Мэри лежала на самом краю кровати, подложив локоть под голову и смотрела перед собой, а затем заговорила:

– Девушек в основном содержат в пансионате до того времени, пока их не заберут для подготовки к свадьбе. Если никто не изволит жениться на воспитаннице, она пробудет там до двадцати двух лет, получит документы и отправится к родственникам или в самостоятельную жизнь.

Всё моё наследство украли и распродали, когда мне не было и пяти. Кому нужна бесприданница? Я пробыла в пансионате до двадцати двух лет, а затем меня пристроили приживалкой к тётушке. О самостоятельной жизни не было и речи, я ведь ничего не знала о жизни за пределами пансионата. Я жила вполне сносно, выполняла несложную работу горничной по дому, тётушка обеспечивала мне кров, еду и одежду.

А два месяца назад к ней в дом вернулся старший сын, которого из-за пьянства прогнала из поместья жена. Отец его супруги оказался очень дальновидным и по брачному договору оставил управление дочери и внукам.

Сын тётушки заселился в её доме и продолжал пьянствовать, она просто не могла ничего с этим поделать.

Из всей прислуги, почему-то он выбрал именно меня. Сначала бросал сальные взгляды, потом пытался схватить за руку или юбку, пока никто не видит.

Я попыталась обратиться за помощью к тётке. Но ей было плевать, я ведь не родная дочь.

А месяц назад она уехала на похороны брата и забрала с собой почти всю прислугу. Пока никого не было…, – голос Мэри дрогнул и она замолчала.

Эоху вдруг почувствовал, как заскрипели стискиваемые челюстями зубы, по шее к голове побежал болезненный холод, а кулаки сжались до побелевших костяшек.

– В общем если бы не Анхель из дома Маат, я бы… плохо закончила.

С трудом разжав челюсти, Эоху опустился на колени рядом с лежащей на кровати девушкой, взял её за руку и шёпотом попросил:

– Назови его имя.

– Зачем тебе его имя? – удивлённо спросила Мэри.

– Я убью его, – сдавленно ответил мужчина, пытаясь сдерживать прорываемую ярость.

Вдруг Мэри приподнялась на локте прошептала:

– Если будешь убивать моих врагов – не хватит запала на своих. Сосредоточься на планах. М-м-м… пахнет вкусно, может, уже готово?

С этими словами Мэри поднялась с кровати и направилась на кухню. А Эоху так и остался стоять на коленях возле кровати.

Её слова, которые она произнесла, впервые попав в этот дом, в его сердце обрели совершенно новый и гораздо более значимый смысл.

– Зачем ты сделала это? Кто просил тебя?

– Никто не просил меня. Я просто прекрасно знаю, каково это – когда помочь некому.

Эоху поднялся с колен и отправился на кухню. Поверить невозможно – она умудрилась высмеять его даже там, где не было места шуткам и веселью. Но она предпочла не делать из своей боли драму, просто рассказать, как всё было – раз уж он спросил.

Теперь, как бы Эоху ни пытался – сложно было разглядеть в Мэри ту смелую и беззаботную колючку, которую он казалось встретил в замке. Очевидно под видом инфантилизма и наигранной храбрости скрывалась тяжёлая судьба человека, который несмотря на весь пережитый страх и ужас осознанно предпочитал оставаться до конца искренним. Она не требовала жалости, возмездия или даже понимания, не надевала на себя маску человека, пережившего что-то ужасное и потому получившего особые привилегии и индульгенцию на жалость, уважение или понимание.

Войдя на кухню, он обнаружил, что Мэри сидит за столом.

– Судя по запаху – готово, – сообщила девушка.

Эоху поднял крышку ковша и прислушался к запаху, затем проверил готовность ножом:

– Кажется, да.

Разложив еду по тарелкам, они принялись молча трапезничать. Сначала мужчина сел напротив Мэри, но через несколько минут передвинул тарелку, обошёл стол и сел рядом. Девушка замерла, Эоху накрыл её левую руку своей.

Мэри с удивлением посмотрела в ответ.

Ситуация была дурацкой. Эоху чувствовал внутри странное и непонятное родство. Это не произошло сразу. Но в какой-то момент девушка вошла в круг его близких людей. Это было и уважением, которое он испытывал к ней с самой первой встречи, и созвучием их судеб, со страшными потерями и событиями, и неожиданным умиротворением, которое она приносила каждый раз, когда у него внутри гремела буря, которая рушила всё внутри. Но было и что-то ещё, что Эоху не мог облечь в слова. Что рядом с Мэри все его чувства, которые, казалось, атрофировались и исчезли, иногда словно начинали просыпаться. А сейчас вопреки здравому смыслу и её удивлению, Эоху не хотел убирать руку и с удовольствием смотрел ей в глаза. Он даже не думал, что мог так разозлиться и ощутить настоящую боль за человека, которого знает… сколько? Не больше двух недель. Что бы с ним было, если бы Мэри казнили? Сошёл бы он с ума от внутренних терзаний и самобичевания?

– Я…я, наверное, пойду, было очень вкусно, спасибо, – совсем смутилась девушка.

– Подожди, солнце вышло, – мужчина головой кивнул на окно.

С крыши всё ещё стекали ручейки отгремевшей грозы, и чернеющий бок тучи был виден из окна, но вышедшее закатное солнце уже озарило комнату, а над ручьём появилась большая яркая радуга.

– Хочу показать тебе кое-что. – Эоху встал из-за стола и подал руку. Девушка нерешительно приняла её.