СОНЯ

Телефон завибрировал где-то в темноте, вырывая меня из сна. Я шарила рукой по тумбочке, по подушке, по собственному лицу, прежде чем нащупала холодный пластик.

Экран резанул по глазам: «Савелий». Пять часов утра.

Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще.

— Соня, — голос Савелия был напряжённым, но сдерживаемым — он явно старался говорить тихо, чтобы кто-то не услышал. — Простите, что так поздно, но... Валентину Викторовичу плохо. Очень плохо. Мы вызвали скорую, они уже едут. Я не знал, кому ещё позвонить... Антон испугался, плачет, а я...

— Я сейчас приеду, — перебила я, уже свешивая ноги с кровати. И только когда встала на пол, поняла: я в своей квартире. У Таврического. Своя кровать, свои стены, свой запах.

Рамиль…

Он перенёс меня сюда, пока я спала. Не стал будить, не стал объяснять — просто вернул в мою реальность.

— Савелий, я выезжаю. Будьте с Антоном, я скоро.

Я сбросила звонок и замерла на секунду в темноте. Голова была мутной, тело ломило после сегодняшнего — после всего. Но где-то внутри, под слоем усталости, проявилось холодное, ясное понимание.

Атропин. Кофе. Сработало.

Я оделась за три минуты — джинсы, свитер, кроссовки на босу ногу. Выскочила на лестницу, поймала такси у круглосуточного магазина на углу. Водитель что-то спросил, я не расслышала. Смотрела в окно на пустые ночные улицы, на мокрый асфальт, на редкие фонари, и считала про себя.

«Раз, два, три... Я не убийца. Я не убийца. Я просто защищалась».

Четыре, пять, шесть.

«Он травил меня димедролом. Он довел свою жену до самоубийства».

Семь, восемь, девять.

«Я не убийца».

Дверь открыл Савелий — бледный, в халате наизнанку.

— Соня, слава богу!... — выдохнул он. — Он в прихожей рухнул, когда пришёл после ночной смены. Я еле дотащил до дивана в гостиной, сил нет. Антон... Антон всё видел.

— Где он?

— В своей комнате. Не выходит, плачет.

Я скинула кроссовки и почти побежала в детскую.

Антон сидел на кровати, забившись в угол, обхватив колени руками. В свете ночника его лицо казалось совсем маленьким, а глаза большие, щёки мокрые. Когда он увидел меня, его нижняя губа задрожала.

— Соня... — всхлипнул он и потянулся ко мне.

Я подхватила его на руки, прижала к себе.

— Тише, малыш, — прошептала я, гладя его по спине. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.

— Папа... папа упал, и не вставал... — рыдал он, зарываясь лицом мне в плечо. — Он был такой страшный... красный... я испугался.

— Знаю, милый. Знаю. Но скорая уже едет. Всё будет хорошо.

Я укачивала его, как маленького, хотя он уже был большим для таких укачиваний. Но сейчас ему было всё равно. Он просто нуждался в том, чтобы кто-то был рядом.

— Соня, ты не уйдёшь? — прошептал он, когда всхлипы начали стихать.

— Нет. Я никуда не уйду. Я буду здесь. С тобой.

Я уложила его, укрыла одеялом, села рядом на край кровати. Гладила по голове, пока его дыхание не стало ровнее, а глазки не закрылись.

Я посидела ещё минуту, глядя на его безмятежное лицо во сне. Ангел. Чистый, светлый ангел, которому выпал такой отец.

— Я не дам тебе стать таким, как он, — прошептала я. — Обещаю.

Я вышла в коридор и направилась в гостиную.

Валентин лежал на диване, и зрелище было не для слабонервных. Лицо багровое, вены на висках вздулись, дыхание хриплое, с присвистом. Глаза закрыты, но веки подрагивали — он был в сознании. Просто не мог пошевелиться.

Савелий сидел в кресле напротив, сжимая в руках чётки — я даже не знала, что он верующий.

— Скорая будет с минуты на минуту, — сказал он тихо.

Я кивнула и села на подлокотник кресла, глядя на Валентина. В груди не было ничего. Ни жалости, ни страха, ни торжества. Пустота.

Валентин приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Он с трудом сфокусировал взгляд на мне, и в этом взгляде мелькнуло узнавание.

— Со... Соня... — прохрипел он едва слышно. — Воды...

Я молча встала, налила воды из графина, поднесла стакан к его губам. Он пил жадно, захлёбываясь, половина пролилась на грудь.

— Тише, — сказала я без эмоций. — Не торопись.

Он откинулся на подушку, тяжело дыша. А потом его рука — дрожащая, слабая, но всё ещё его рука — метнулась и схватила меня за запястье.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Сейчас? Он понял? Сейчас, когда скорая на подходе, он скажет это вслух?

Валентин потянул меня вниз, заставляя наклониться. Его губы коснулись моего уха, и он зашептал — хрипло, сбивчиво, с трудом ворочая языком:

— Я знаю... знаю, что ты мне изменяешь... — выдохнул он. — Я знаю, что у тебя кто-то появился. И я решил, что прощу тебя. Только... останься.

Я смотрела на его багровое лицо, на лопнувшие сосуды в глазах, на дрожащие руки, и думала только об одном: «Это за Елену. Это за все те ночи, когда я просыпалась в холодном поту от кошмаров, которые ты мне устроил».

Я ничего не сказала. Просто выпрямилась, высвободила руку из его ослабевших пальцев и отошла к окну.

Я увидела, как во двор въезжает машина скорой помощи с мигалками, но без сирены, чтобы не пугать соседей.

— Приехали, — сообщила я Савелию.

Дальше было как в тумане. Врачи, носилки, быстрые команды, капельницы, вопросы. Савелий отвечал, я молчала. Антон спал — я попросила врачей не шуметь около детской.

Когда Валентина грузили в машину, я вышла на улицу. Ночь была промозглой. Я стояла у открытых дверей скорой, глядя, как его укладывают на носилки внутри машины. Он смотрел на меня — мутным взглядом, в котором плескалась боль и надежда.

Я подошла к машине и наклонилась к нему. Так близко, что мои губы почти касались его уха. Так же, как он делал со мной сотни раз.

— Это тебе, — прошептала я так, чтобы никто больше не услышал. — За димедрол. И за Елену тоже.

Он резко дёрнулся. Глаза расширились, в них вспыхнуло понимание — такое яркое, дикое понимание произошедшего. Он попытался схватить меня за горло, закричать, но тело его больше не слушалось. Только хриплый, булькающий звук вырвался из горла.