Руки не слушались, пока я натягивала перчатки. Хирург, пожилой профессор Носов, даже не взглянул на меня — он уже стоял над разрезом, погруженный в свою стихию. Я заняла место ассистента, и дальше всё пошло как по учебному пособию: «Зажим», «Отсос», «Салфетку». Я подавала инструменты механически — четко и быстро, но моего разума здесь не было.

Стерильный воздух операционной обычно приносил мне странное успокоение. Фокус. Точность. Порядок. Здесь всё было просто и понятно: есть проблема, и мы её решаем. Но сегодня этот воздух не помогал. Он душил.

Каждый писк монитора отдавался в висках. Каждая команда эхом отражалась от стен, но смысл ускользал. Зажим. Отвести рану. Отсос. Шов. Я ловко двигалась, потому что если бы я позволила себе остановиться и задуматься, то просто рухнула бы прямо здесь, на кафельный пол.

В груди была тяжесть. Не физическая, а та, что хуже любой боли — тяжесть невысказанного. Того, что я узнала про Рамиля. Про то, что все эти недели я была не просто продажной бабочкой, а пешкой в игре существа, которое старше самого Петербурга.

Я с трудом сглотнула, быстро моргая под маской.

Не здесь. Только не здесь. Не тогда, когда на столе жизнь человека. И не тогда, когда на меня смотрят.

Так что я продолжала. Я зашивала свои нервы так же аккуратно, как мы закрывали рану пациенту. Ровно. Тихо. Эффективно. Стежок за стежком.

Когда всё закончилось, я стянула перчатки, бросила их в контейнер для отходов и вышла, даже не взглянув на хирурга.

В столовой меня уже ждали.

Антон сидел за столиком у окна и, заметив меня, замахал мне ручкой так радостно, будто мы не виделись уже год. В одной руке у него была шоколадка, по щеке размазан кетчуп, а глаза сияли редким детским светом.

— Соня, иди садись! — крикнул он, болтая ногами под столом.

Я заставила себя улыбнуться и села рядом. Он тут же вцепился в меня, начав рассказывать какую-то невероятную историю про паука, который живёт за кулером и воспитывает своих паучат. Его болтовня была единственным, что ещё привязывало меня к реальности, не давая окончательно провалиться в пучину паранойи.

Валентин подсел к нам на несколько минут, между обходами и бесконечными звонками. Я чувствовала на себе его взгляды — беспокойные, изучающие. Он делал вид, что помогает сыну открыть коробку с печеньем, но краем глаза всё время сканировал меня.

— Ты снова какая-то слишком тихая, — отметил он как бы невзначай.

— Я просто устала, — ответила я, нацепив на лицо ту самую улыбку, которую за последние дни уже отточила. Спокойную, безмятежную, ничего не значащую.

Он кивнул, но его глаза задержались на мне чуть дольше. Я видела, как вопросы крутятся у него на языке, готовые сорваться. Но он промолчал. Врач в нём взял верх над ревнивцем — он видел, что я на пределе, и не стал давить.

Хорошо. Потому что что бы я ему сказала? «Твоя бывшая жена, скорее всего, не сама себя убила, а помещалась от димедрола, которым ты её пичкал. А моя начальница в баре оказалась древним джинном, который теперь в облике мужчины хочет получить меня в качестве платы за исполненные желания»?

Я ткнула вилкой котлету в тарелке с такой силой, будто она была лично виновата во всех моих бедах.

* * *

День утекал сквозь пальцы. Солнце, редкий гость в городе, плавилось в оранжевые сполохи за окнами больницы. Тени становились длиннее, мрачнее. В палатах зажгли свет. Мир снаружи будто готовился к чему-то тайному, тёмному.

А моя голова шла кругом.

Что теперь делать? Вернуться в этот чёртов бар? Или ждать, пока он сам вытянет меня силой? А что, если он уже тянет, прямо сейчас, своими невидимыми нитями?

Нет… Я бы почувствовала.

Я взглянула на часы. 18:07.

Желудок сжался, ладони моментально вспотели. Я вытерла их о джинсы.

— Соня, — голос Валентина вырвал меня из оцепенения, — ты точно не хочешь поехать ко мне? Антон без тебя с ума сходит, всё спрашивает. Могла бы провести с нами этот вечер. Мы бы поужинали, а потом я бы отвез тебя домой. Что скажешь?

Я посмотрела на него. Домой. К нему. В эту уютную квартиру с видом на город, где пахнет кофе и детским шампунем. Слово «домой» не должно было прозвучать так приятно из его уст.

— Я... — пришлось быстро придумывать причину. Я прокашлялась, пытаясь скрыть заминку. — Я просто уже обещала подруге. У неё ночёвка сегодня.

— Какой подруге? — насторожился он. — Я думал, у тебя здесь только Марина из больницы.

— Алина. Мы вместе в колледже учились, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Она не из Питера, приехала сюда на пару дней к бабушке, просила встретиться.

Он смотрел на меня пару секунд, и я физически ощущала, как его ревность борется с доверием. Ревность проиграла.

— Понятно. Хорошо вам провести время. Но ты пиши мне, хорошо? Чтобы я знал, что ты в порядке.

— Хорошо.

Я чмокнула Антона в макушку, коротко коснулась губами щеки Валентина — формально, — и выскользнула из столовой.

На улице было промозгло. Март в Питере — это даже не весна, а насмешка над календарём. Ветер гнал по асфальту обрывки газет и голубей, моросил мелкий, противный дождь. Я шла быстрым шагом, вжав голову в плечи.

Проходя мимо той самой шаурмичной у метро, я невольно замедлила шаг. Дурацкий ларёк, где всё и началось. Где я, как мне казалось, подслушала разговор про бар «Джин». Где Рамиль впервые коснулся моего сознания своим шёпотом.

Я не остановилась. Даже не взглянула на этот ларёк. Потому что если бы я снова увидела его там, этого самодовольного красавчика с его вечной усмешкой и глазами, от которых мороз по коже, я бы, наверное, бросилась под колёса первого же авто.

Я сжала сумку крепче и прибавила шагу. Моя скорость говорила: «Я абсолютно спокойна, просто спешу по делам». Но если бы сегодня со мной случилось ещё одна мистическая штука, я бы просто села на мокрый асфальт и заорала бы в голос.