Я застыла, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос, от которого мороз бежал по коже:

Это вообще реальность?

Рита лениво покачивала ногой на бархатном диване. На губах — та самая всезнающая усмешка, от которой меня всегда бросало то в жар, то в холод.

— Ну... — протянула она, мельком глянув на золотые часики на своем изящном запястье. — Я же говорила, что сегодня для тебя будет странный денёк, малышка.

Я не могла вымолвить ни слова. Пальцы рук похолодели и онемели. Глаза лихорадочно бегали по сторонам, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, реальное, но комната плыла в мягком фиолетовом свете.

— О боже, — Рита театрально закатила глаза. — Только не говори, что сейчас грохнешься в обморок, как та неженка в девятнадцатом веке? У меня соли в нюхательном мешочке на шее нет в этот раз.

Я сглотнула, и наконец обрела голос. Он прозвучал сипло:

— …Кто ты такая? — я сделала паузу, собираясь с духом. — Нет... что ты такое?

При этих словах усмешка Риты не исчезла, но стала какой-то другой. Глубже, что ли. Она выпрямилась на диване, изящно сложив руки на коленях, и склонила голову набок, будто задумавшись.

— Что я такое? Хм. — Она повторила мой вопрос, смакуя его. — А ты что такое?

Мурашки табуном побежали по спине, оставляя за собой ледяной след. Ноги сами рванули с места. Я резко развернулась и бросилась бежать по коридору, стуча каблуками по паркету. Схватилась за ручку двери, рванула её на себя, влетела в проем и...

...Вбежала обратно в ту же самую комнату.

Тот же приглушенный фиолетовый свет, мягко струящийся с потолка. Тот же старый, чуть скрипучий паркет. Тот же бархатный диван. И Рита на нем. Она даже позу не сменила, только приподняла одну идеально выщипанную бровь с выражением снисходительного веселья.

— Серьёзно? — её голос сочился сарказмом. — Убежать от меня? Это твой грандиозный план, малышка?

Ноги подкосились. Осознание ударило волной ужаса, пробирая до костей. Я сползла по стене на пол, глядя на неё широко распахнутыми, неверящими глазами.

— Что происходит?? — выдохнула я, зарывшись пальцами в волосы. — Я сплю? Это сон? Остаточная галлюцинация от димедрола?

— Фу, нет! С чего ты взяла? — Рита сморщила свой аккуратный носик, грациозным движением откинув короткие волосы назад. — С какого ракурса, интересно, я похожа на плод твоего больного воображения?

Я прижала ладонь к затылку, будто пытаясь физически вправить на место съехавшие от ужаса мозги. Глаза дезориентированно шарили по комнате, выхватывая детали: пустой бокал на столике, мерцание свечей в тяжелых подсвечниках, собственную тень на стене.

— Ну... — Рита театрально вздохнула и поднялась с дивана. Каблуки её туфель звонко цокнули по паркету. — Ладно, не забивай себе голову, а то заболит. — Она развела руки в стороны, будто преподнося мне великую тайну на бархатной подушечке. — Я не человек, если тебе так легче. Да, не человек. Я кое-что другое.

Я моргнула. Потом, не веря своим ушам, коротко, нервно хохотнула. И этот смешок, истерический какой-то, быстро перерос в полноценный смех. Я сидела на полу и смеялась, как сумасшедшая, чувствуя, как по щекам текут слезы — то ли от абсурда, то ли от истерики.

— Ты... демон? — выдавила я между всхлипами.

Улыбка на лице Риты дрогнула, глаза опасно сузились.

— Прости?

— Я не хочу гадать, как в лотерее! — выкрикнула я, успокаиваясь так же резко, как и начала смеяться. — Просто скажи мне честно. Кто ты такая? Без этих твоих фокусов с дверьми!

— Хорошо. Как скажешь… — её голос на миг стал глубже, отдался эхом в пустой комнате. — Я то, что просыпается, когда город засыпает.

— …Мафия, что ли? Крышуешь бордели? — я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Не разочаровывай меня, детка. Мысли глобальнее. Масштабнее.

— У меня не осталось нервов, чтобы мыслить глобально!! Я вообще сейчас, кажется, с ума схожу!

— Хорошо. — Рита кивнула, принимая мой ответ. Она обогнула меня, медленно прохаживаясь по своему кабинету. Каблуки цокали по паркету, но в этом звуке мне чудилось уже другое — то ли цокот копыт, то ли стук молота.

Рита спокойно начала говорить:

— У меня много имён. В разные времена меня называли по-разному. Людям свойственно давать имена тому, чего они боятся... или чего хотят до безумия.

Она остановилась у старинного трюмо в углу, провела пальцем по позолоченной раме, разглядывая своё отражение. Но в зеркале отражалась только я — одна, испуганная, прижатая к стене.

— Было время, когда по ночам в горах жгли костры, — продолжила она мечтательно. — Женщины сходили с ума от ритмов барабанов, от дыма, от сока виноградной лозы, бродившего в кувшинах. Они плясали до исступления, срывали с себя одежды, отдавались любому, кто был рядом — и клялись, что это бог вина вселился в них. Что это он шепчет им на ухо, разжигая в крови пожар. А я просто стояла рядом и смотрела, как они горят. Иногда — шептала им. Совсем чуть-чуть.

Она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнули золотистые искры.

— Ты бы видела эти пляски, малышка. Огонь, голые тела, пот, смешанный с вином, и крики, от которых каменные своды дрожали. Говорят, потом у тех женщин рождались дети с козлиными копытцами. Людская молва — занятная штука.

Она усмехнулась и прошлась дальше, касаясь пальцами бархатных портьер.

— А были времена, когда меня боялись до дрожи в коленях. Особенно в Европе, в этих сырых каменных замках, где монахи молились по двадцать часов в сутки, пытаясь заглушить мой зов. — Её голос понизился до шёпота. — Они запирались в кельях, истязали себя плетьми, читали псалмы до хрипоты. А потом ложились спать... и возвращались ко мне. Во сне. Там они уже были бессильны.

Она остановилась прямо напротив меня. Я почувствовала жар, исходящий от её тела, и запах — всё тот же жасмин, но с примесью чего-то дымного, горьковато-сладкого.