ВАЛЕНТИН

Утром я проснулся с мыслью о ней.

Это начинало бесить. Я не должен был думать о какой-то медсестре, о ночной бабочке, о девчонке, которая умудрялась выводить меня из себя одним взглядом. Но её лицо стояло перед глазами — бледное, с кругами под глазами, когда я уходил от неё вчера. Она была больна. По-настоящему больна.

Я продержался до обеда.

В больнице меня дёргали по каждому пустяку, но между операциями и обходами я ловил себя на том, что смотрю на телефон. Ни звонков. Ни сообщений. Она не позвонила. Конечно, не позвонила.

Такая упрямая.

К вечеру я не выдержал. Сказал Галине Сергеевне, что уезжаю по срочным делам, сел в машину и поехал на Василеостровскую. Адрес я знал — когда-то давно, ещё до всего этого хаоса, видел её личное дело. Запомнил случайно. Или не случайно.

Район был паршивый. Старые дома, облезлые фасады, лужи на асфальте. Я припарковался у её подъезда, поднялся на третий этаж. Коридор коммуналки встретил запахом кошачьей мочи и дешёвых сигарет. Из-за двери соседа доносился мат и звуки телевизора.

Я постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

— Соня! — позвал я, прижавшись ухом к двери. — Открывай.

Ни звука.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Я надавил на дверь — заперто. Постучал ещё раз, уже кулаком.

— Соня, открывай! Если не откроешь, я вышибу дверь!

Ничего.

Я отошёл на шаг, разбежался и врезал плечом в дверь. Раз, другой. С третьего раза старый замок хрустнул, и я влетел внутрь, едва не навернувшись о порог.

В комнате было темно. Запах болезни — тот самый, знакомый каждому врачу — ударил в нос. Я включил свет и увидел её.

Соня лежала на диване, скрючившись в три погибели. Лицо белое как мел, губы потрескались, дыхание поверхностное. Я подскочил к ней, упал на колени, коснулся лба — он горел так, будто под кожей полыхал пожар. Под сорок, не меньше.

— Соня! — я схватил её за плечи, встряхнул. — Соня, очнись!

Она не реагировала. Только тихо застонала, когда я попытался приподнять её.

Паника сжала горло.

Я уже потерял одну женщину. Ту, что родила мне Антона. Я не смог её спасти. Не смог уберечь.

Только не снова. Только не эта упрямая, бесячая, сводящая меня с ума девчонка.

Я уже хотел подхватить её на руки и везти в больницу, когда мой взгляд упал на подоконник.

Там стоял огромный букет белых роз. Шикарных, дорогих, явно не из ближайшего ларька. Штук пятьдесят, не меньше.

Это ещё что?

Кровь закипела в жилах.

Кто, мать вашу, прислал ей цветы? Какой мудак успел влезть, пока я её не видел? Пока она лежала здесь, больная и без сознания, какой-то ухажёр решил, что имеет право?

Я подошёл к букету, нашёл записку. Развернул.

«Выздоравливай, малышка!»

Без подписи. Просто «малышка». И этот дурацкий восклицательный знак, от которого меня затошнило.

Я сжал записку в кулаке, чувствуя, как внутри закипает слепая, дикая ревность. Кто он? Какой-то богатенький клиент из бара? Или, может, тот самый Дмитрий, с которым у неё был первый вечер? Или кто-то ещё, о ком я не знаю?

Я хотел выбросить эти чёртовы цветы в окно, разорвать, растоптать. Но Соня на диване снова застонала, и я вспомнил, зачем пришёл.

Потом разберусь с ухажёрами. Сейчас важнее было спасти её.

Я вернулся к дивану, подхватил её на руки — тело горело огнём, как раскалённые угли — и выбежал из проклятой коммуналки, захлопнув дверь.

Сосед выглянул из своей комнаты, заросший, в майке-алкоголичке.

— Э, ты чё дверь выломал? — прокрипел он. — Я милицию вызову!

— Вызывай, — бросил я, уже спускаясь по лестнице. — Скажешь, чтоб тебя в отрезвитель забрали.

Я аккуратно усадил Соню на пассажирское сиденье, обежал машину, прыгнул за руль. Руки дрожали — впервые за много лет.

Когда я наклонился, чтобы пристегнуть её ремень безопасности, я уловил её запах. Сквозь жар, сквозь болезнь, сквозь всё. Это были не модные духи, не та парфюмерная дрянь, которой пользуются девушки в баре. Никакого искусственного аромата.

Просто она.

Простая. Чистая. Настоящая.

Тот самый запах, который я впервые почувствовал, когда она проходила мимо меня в больничном коридоре два года назад. Запах, который преследовал меня в мыслях всё это время, даже когда я убеждал себя, что она мне безразлична.

Один только её запах мог свести меня с ума.

На мгновение я забыл, как дышать. Но потом, вернувшись в реальность, пристегнул её и рванул с места.

Она была без сознания — температура, истощение и всё, через что прошло это прекрасное тело. Особенно из-за меня. Я вспомнил, как жёстко накинулся на неё в ту первую ночь, как довёл до обморока. Как мучил, заставляя признаться в том, чего она не чувствовала. Как облил ледяным кофе.

Такая хрупкая девчонка. Если я люблю её слишком жёстко — падает в обморок. Если мучаю — падает в обморок. Если обливаю кофе — заболевает и падает в обморок. Как она вообще выживет в этом мире без меня?

Если бы не я... кто бы её спас?

— Я нужен тебе, — сказал я вслух. — Ты просто пропадешь без меня.

Как ни странно, впервые она не спорила и не огрызалась в ответ. Просто... молчала. Может, и не слышала, но всё же.

Я взглянул на неё на пассажирском сиденье — бледную, с капельками пота на лбу. Сердце сжалось.

Что она делает со мной?

Пока ехал, вспомнил, как после смерти жены я ни на одну женщину не смотрел. Хотя наш брак был договорным, я довольно сильно к ней привык. После неё первой девушкой, которая меня привлекла, была Соня. И не из-за внешности, а чисто из-за её страсти — к работе, к помощи другим.

Я до сих пор помню, как впервые увидел её.

Это было два года назад. Она только устроилась в отделение, совсем зелёная, испуганная, но уже тогда в ней было что-то, что приковывало взгляд. Она носилась по коридорам так, будто действительно могла спасти всех умирающих. Заставляла детей в палатах смеяться, хотя те были при смерти. Шутила с бабушками, играла с малышнёй, вдыхала жизнь в палаты, которые без неё казались безжизненными коробками.