В Джин той ночью я так и не пошла.

Я набрала Риту, соврала про женские дела — мол, живот скрутило, никакая, не до работы. Сработало. Рита только хмыкнула и сказала: «Окей. Отдыхай, завтра жду».

Я отключилась и уставилась в потолок своей комнаты. За стеной храпел сосед, в углу шуршали тараканы, пахло сыростью и дешевым табаком. Через две недели всё это закончится. Я получу деньги, расплачусь с долгами, сниму нормальную квартиру. Может, даже в новостройке, с чистыми подъездами и без алкашей за стеной.

Утром я попыталась взять отгул и в больнице, но Галина Сергеевна только фыркнула в трубку:

— Яблонева, ты нормальная? У нас две медсестры на больничном, третий пациент в реанимации, а ты в отгул собралась? Тунеядка!

— Да у меня сил нет, — попыталась возразить я, но она вдруг вздохнула и сказала чуть тише:

— Сонь, я понимаю, но выручи. Сама не справляюсь тут. Помоги.

— Ладно. К обеду выйду.

— Спасибо, дорогая! Дай бог здоровья тебе!

— Лучше богатого мужа.

— Так одно другому не помешает, Сонька! И богатенького мужа и здоровья тележку.

До обеда я провалялась на диване, листая ленту в телефоне. Думала о нём. О Валентине Викторовиче. О том, как он смотрел на меня вчера в больнице, когда вызвал к себе и сказал, что я ему интересна.

Меня передёрнуло от его голоса в голове. Ненавижу. Ненавижу его.

Но между ног предательски заныло, стоило вспомнить его голос: «Скажи, что хочешь меня».

Я зажмурилась, натянула одеяло до подбородка и провалилась в тяжёлую дремоту.

* * *

К обеду я вползла в раздевалку больницы имени Семашко. Натянула халат, затянула волосы в хвост и поплелась на пост. Галина Сергеевна встретила меня измученным кивком и сразу вручила карту.

— Второй этаж, тринадцатая палата, капельницу поменять. И загляни в ординаторскую, там Марина тебя ждёт, хотела увидеть.

Марина. Моя единственная подруга здесь, если это можно так назвать. Она работала медсестрой в соседнем отделении, и мы иногда пересекались на обедах.

Я поднялась на второй этаж, сменила капельницу лежачему деду, который даже не открыл глаза, и направилась в ординаторскую.

Марина сидела за столом, уткнувшись в телефон. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Я заглянула ей через плечо.

— Приве-е-ет, Мариш... Господи, это что, судоку?!

Она подняла голову, на лице — гордая улыбка.

— Ага. А что?

— Ты серьёзно? С какой стати тебе играть в эту унылую игру для пенсионеров?

— А что в ней унылого? Она мозг развивает. Когда скучно — ты просто... — она замялась, изображая жестами перестановку цифр.

— Цифры переставляешь? — скривилась я, плюхаясь на стул рядом.

— Хочешь попробовать?

— Спасибо, обойдусь. — Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Марина заблокировала телефон и повернулась ко мне.

— Как жизнь? Тебя что-то не видно в последнее время.

Я выдохнула.

— Да никак. Всё одновременно... мучительно и через жопу.

Подруга приподняла бровь.

— Мучительно и через жопу? Это как?

Я открыла глаза, посмотрела на неё. Хотелось вывалить всё: про бар, про Риту, про Валентина, про три миллиона и его пытки. Но язык не поворачивался.

— Не могу рассказать, — пробормотала я и, не удержавшись, положила голову ей на плечо. — Сначала было нормально. А теперь? Бесит. И выматывает. И сбивает с толку.

Марина помолчала, потом тихо сказала:

— Можешь рассказать мне. Ты же знаешь.

— Не могу. Прости.

Она вздохнула, но настаивать не стала. Только погладила меня по руке.

— Знаешь, жизнь слишком коротка. Надо делать то, от чего чувствуешь себя живой. А всё, от чего голова болит — выкидывать.

— Ага, — прошептала я, прижимаясь к её тёплому плечу. — Легко сказать.

— Может быть. Но это не значит, что надо переставать пытаться.

Я горько усмехнулась.

— Легко говорить это, когда у тебя есть крыша над головой, еда и выбор. А когда у тебя нет нормальной поддержки... мир не кажется розочками и лепестками. Только шипы.

Марина мягко взяла меня за подбородок, заставила посмотреть в глаза.

— Эй. Ты молодая. У тебя есть руки, тело, голова — ты можешь работать. Сейчас твоё время выкладываться по полной, Соня. Чтобы в старости ты могла сидеть в уютном кресле и рассказывать своим богатым избалованным детишкам истории о том, как ты вкалывала.

— Поверь, им такое не понравится, — хмыкнула я.

Мы помолчали. Я слушала её дыхание, и на минуту стало легче. Будто я не одна в этом всём. Хоть она и ничего не знает о ситуации.

— Сонь, можно кое-что сказать тебе?

Я молча повернулась к ней.

— Конечно.

— Вообщем… Ты одна из самых талантливых медсестёр, которых я видела. То, как ты обращаешься с пациентами, как заботишься — это прекрасно. Как твои глаза загораются, когда тебе улыбаются в ответ... Я это видела, Соня. У тебя природный дар. Не уходи далеко от этого.

Она встала, поправила халат и вышла, оставив меня сидеть с её словами, эхом отдающимися в голове.

Я всегда хотела помогать людям. Это была моя мечта. А теперь? Теперь я продаю своё тело по ночам, позволяю богатым мужчинам делать со мной что угодно, терплю унижения от бывшего начальника, который оказался извращенцем. И ради чего? Ради больших денег.

Но как только получу свои полтора миллиона — уеду. Далеко. Может, даже в Москву. Или в другой город. Сниму квартиру, устроюсь в хорошую клинику, буду просто работать и жить нормально.

Моя жизнь станет идеальной.

Станет ли?…

Прежде чем я успела додумать эту мысль, на меня обрушился ледяной водопад откуда-то сверху.

Я ахнула, вскочила, чувствуя, как холодная жидкость заливает волосы, лицо, шею, стекает за шиворот, пропитывает халат и форму. Это был кофе. Много кофе. Волосы прилипли к лицу, с подбородка капало, одежда облепила тело, и резкий, горький запах ударил в нос.