Светлана была крайне недовольна действиями Никиты Максимовича.

— В кои-то веки нашли ему занятие, так он и тут его завалил! И коллеги его такие же ротозеи! Подозреваемого, можно сказать, на блюдечке преподнесли, и что в итоге? Упустили! Мы с вами всю работу за них сделали, всего-то ничего оставалось, что схватить его да допросить хорошенько, но и тут напортачили! Прямо не знаю, кому и жаловаться на их работу. То похитителям проболтались, что деньги не настоящие. То реального подозреваемого прошляпили.

— Но вдруг Пашка и впрямь непричастен? И почему ты думаешь, что о приготовленных для выкупа фальшивых деньгах проболтался кто-то из сотрудников полиции?

— Потому что не может быть такого совпадения!

— Это не аргумент.

Но Светлана лишь с досадой отмахнулась. Она была слишком сердита, чтобы рассуждать здраво. Повторные переговоры с Верунчиком никакой пользы опять же не принесли. Женщина теперь тряслась за собственную сохранность. И у нее тоже были претензии, но, как ни странно, адресовала она их не полиции, а лично подругам.

— Ой, как плохо, что Пашка утек. И вы же мне обещали, что его арестуют!

— Кабы от нас дело зависело, он бы давно в камере сидел.

— Мне дико страшно. Если Пашка прознает, что это я полицию на него навела, то как бы мне самой не огрести от него. Наверное, дико зол на меня. Можно я у вас опасное время перекантуюсь? Он вспыльчив, да отходчив. Пару денечков побушует, а потом можно будет выдохнуть. Я к вам приеду, больше мне все равно не у кого помощи просить. Уж не взыщите, вы меня втянули в это дело, вы меня и выручайте из него.

Светлана не успела и рта раскрыть, как добрая Катюша уже дала свое согласие.

— Приезжай, конечно! — воскликнула она. — О чем речь! Прямо сейчас и приезжай. Будем только рады! Уж вчетвером мы от вашего Пашки как-нибудь отобьемся!

И когда подруги набросились на нее с упреками, только глазами заморгала.

— А что такого? Если Пашка мстить явится, то он сюда к нам пожалует. Нам же только этого и нужно, не так ли? Скрутим его тут живенько. Главное, чтобы он знал, куда за Верунчиком приходить. Как ему сообщить, что она у нас будет прятаться?

Как всегда в ответственные минуты, Катюша поразила их своим умением находить выход в самом, казалось бы, безвыходном положении. Светлана умолкла и принялась что-то кумекать про себя, а скумекав, помчалась звонить подругам Верунчика. В итоге каждой из трех женщин Светлана под большущим секретом поведала, что Верунчик прячется не где-нибудь за тридевять земель, а конкретно сидит у них в «Лесной сказке», опасаясь мести своего бывшего возлюбленного. И даже Андрею Георгиевичу позвонила, хотя тот особо со своей фермы никуда не ходил и ни с кем из местных не общался. И вот поди же ты, именно эта ставка и сыграла. Именно к Андрею Георгиевичу беглец и заявился для выяснения отношений с ним.

Настроен Пашка был весьма решительно и разговор начал с прямого удара, которым разбил Андрею Георгиевичу нос. Видимо, пока шла осада дома подозреваемого, полицейские между собой обмолвились ненароком о том, что именно за отношения связывали всех четырех работниц с владельцем птичьей фермы. То ли разговаривали полицейские громче, чем стоило бы, сидя в засаде, то ли у Пашки был очень чуткий слух, но так или иначе, а Пашка их разговор о своей любимой женщине услышал.

И если прежде у Пашки не было к Андрею Георгиевичу никаких претензий, то теперь он рвался к самому близкому с ним общению. И такое общение состоялось, вот только удовольствия от него Андрей Георгиевич не получил, а получил он нечто совсем противоположное.

— Так меня избил, паршивец! — жаловался тот Катюше, громко плача в трубку. — Изуродовал! Нос сломал. Руку выкрутил, так что чуть не оторвал. Я уж думал, совсем меня насмерть забьет! Спасибо, мама за меня заступилась.

— Отважная женщина!

— Моя мама этого подонка ничуть не испугалась, кинулась на него, встала между ним и мной. А тот хоть и подлец, но со старой женщиной постеснялся драться. Не совсем еще, видать, совесть растерял. Но правду он из меня все равно вытряс. Он у меня про Веру спрашивал, я ему и сказал, где ее искать. Так вы там теперь осторожней. Сам не знаю, как меня угораздило сказать ему, что Верочка к вам подалась. Сам не ведаю, как с языка сорвалось такое!

— Да все вы знаете! — вырвалось у Катюши. — Трус вы поганый!

— Кто? Я?

— Вы! И поделом вам, Андрей Георгиевич, досталось! Будете знать наперед, как водить приличных женщин за нос!

— Были бы приличные! А то одни лахудры попадаются.

— И я тоже такая?

— Нет, Катюша, разумеется, вы золото!

— А ведь вы и мне изменяли! Или, скажете, не было такого?

— Не было! Вы — особенная! А те женщины — так… исключительно пользы дела ради имел с ними общение.

— Еще и врете мне!

— Клянусь!

— Подите вы прочь от меня!

Чрезвычайно рассерженная Катюша по завершении разговора в сердцах даже бросила свой смартфон, но быстро образумилась и подняла. Все-таки смартфон ни в чем не был виноват и к тому же стоил изрядно. Куда правильней было бы шмякнуть о стену самого Андрея Георгиевича, но, увы, до него ей было не добраться. Оставалось утешаться тем, что Пашка выступил невольным защитником их попранной женской чести.

Верунчик, узнав о разговоре, сделала заключение:

— Надо ждать, скоро Пашка сюда к нам заявится! Вызовем полицию?

— Ну нет, обойдемся без полиции. Они один раз его уже упустили. Если им сообщить, так они своей неловкостью снова помешают. К примеру, спугнут его. Сами голубчика будем брать.

— Ой, страшно! — расплакалась Верунчик. — Как же одним-то? Вдруг он нас всех перебьет?

— Всех не перебьет.

— Нас-то за что?

— Если и прибьет, так тебя одну.

Но Верунчика их слова утешения чего-то не сильно утешили. Она продолжала пугаться и требовать, чтобы подруги призвали кого-нибудь к ним на помощь. Желательно мужского пола и приличного поведения. Призвать было решено Петра Филипповича.

— Все-таки он капитан, хоть нынче и находится в отставке.

Петр Филиппович был польщен оказанным ему доверием, но не был уверен, что в одиночку сумеет одолеть вооруженного бандита. И потому для поддержки и просто для компании привел с собой еще и Илью Абрамовича, которому все тут были искренне рады. Всем хотелось услышать своими ушами подробности про отрезанный палец.

— Илья Абрамович, дорогой вы наш, мы же ничего толком не знаем! Расскажите в подробностях, как к вам пришла посылка от похитителей.

— Как пришла, не скажу, потому что не знаю этого. Ночью ее кто-то нам подбросил. Я дверь утром открыл, часов девять было, а на пороге эта коробочка стоит.

— Как выглядела?

— Обыкновенно. Из простого картона без каких-либо опознавательных знаков. Я ни о чем плохом сначала даже и не подумал. Занес посылку в дом, мы ее и открыли. Женщины еще в домашнем были, Юлия Давыдовна даже в ночной пижаме к нам вышла.

— Вот страху-то вы, должно быть, натерпелись, когда обнаружили в ней отрезанный палец?

— Ну, приятного мало, честно скажу. Но я еще ничего, держался как-то. Роза тоже молодец, присутствия духа не потеряла. Да и то сказать, нам с ней не так страшно было, не нашего с ней сына похитили. Да и не поняли мы с ней сначала, к чему палец. Я точно не понял, со сна туговато соображал. А вот Юлия Давыдовна, та мигом все поняла и в панику ударилась.

— Сознание потеряла, мы слышали.

— Да, но не сразу она его потеряла. Сначала-то она чудно отреагировала. Увидела палец, задрожала вся, побледнела и все себе под нос шепчет: «Не может быть, не может такого быть!»

— Стадия отрицания у нее случилась.

— Так пробормотала она себе под нос несколько раз, а потом бежать кинулась со двора.

— Куда же это она умчалась?

— Мы с Розой и глазом моргнуть не успели, а ее уже и след простыл. Мы за ней на улицу выскочили, а ее уже и не видно нигде. По окрестным улицам побегали, соседей расспрашивали, никто не смог нам сказать, куда она направилась. Где-то через четверть часа или чуть больше сама назад возвращается. А уж выглядела как, страшно смотреть. Лицо белей ваты, ноги еле волочит. Без сил была, прямо у нашей калитки на дорогу и упала. Мы к ней с Розой выбежали, в дом ее занесли, врачей туда же вызвали. Ну они и диагностировали у нее возможный инфаркт.

— А куда же она бегала? Сказала?

— Не спросили даже, как-то не до того было. Да и так ли это важно? Мы с Розой между собой рассудили, что у нее шок был. А в таком состоянии человек не очень-то хорошо дает себе отчет в том, что делает.

— А потом что?

— Юлю в больницу увезли, хоть она и возражала, а к нам следователь приехал, палец хотел забрать, а когда не получилось, он тоже уехал.

— А почему не получилось?

— Да со всей этой кутерьмой, обмороками и слезами палец потерялся.

— Как?!

— А вот так. Хватились, а пальца-то и нет.

— Куда же он мог подеваться?

— А кто его знает! Мы все обыскали, нет пальца!

— Значит, невозможно с точностью доказать, что палец принадлежал Эдуарду?

— Следователь сказал, раз кольцо мы опознали, этого пока достаточно. Так что Никита Максимович уехал, и с тех пор новых требований от похитителей пока что не поступало. Видимо, сами испугались эффекта от своих действий.

— Конечно, Юлия Давыдовна в больницу загремела! Похитители совсем не этого ждали.

— Юлия Давыдовна в больнице, кто же им выкуп платить станет!

— Надо было им деликатней с пожилой дамой обращаться.

Теперь подруги могли рассуждать о случившемся, охватившая их паника отступила, и с появлением мужчин в доме им всем стало гораздо спокойней. Все-таки мужчина есть мужчина. По мнению Веры, присутствие рядом с ними двух почтенных старичков должно было утихомирить Пашку, если он задумает слишком уж разбушеваться.

Вот только Пашка, который не заставил себя долго ждать, при виде своей неверной подруги повел себя совсем не так, как того от него все ожидали.

— Вера, Вера! — воскликнул он хоть и с укором, но ни в голосе его, ни во всей его позе не чувствовалось ни малейшей озлобленности или гнева. — Что же ты наделала, дуреха? Зачем же ты меня подставила? Что плохого я тебе сделал?

— Ты мне угрожал!

— Никогда!

— Ты требовал, чтобы я прогнала Эдика!

— Для твоей же пользы! Отвадить его хотел, чтобы он тебе не навредил. Вызнал я про него, что он за кадр! Женатый он оказался! И жулик к тому же! Ты вот ему доверяла, а совсем напрасно так делала.

Подруги разглядывали странную личность, осыпавшую Веру упреками. Пашка был невысок ростом, худощав и жилист. Руки у него были длинными и свисали чуть ли не до колен. Самый доброжелательный критик не нашел бы во внешности Пашки ни малейших признаков внешней красоты. Разве что его когда-то голубые, а теперь потускневшие от времени глаза были хороши. Нос у него был в синих прожилках. Кожа дряблая, а многодневная седая щетина тоже не добавляла ему шарма. Одет он тоже был с миру по нитке, и оставалось лишь удивляться, как Вера вообще могла обратить внимание на такого кавалера.

— Я для тебя в лепешку готов был расшибиться. И где твоя благодарность? Для тебя старался, а ты меня оболгала! Следователю зачем-то натрепала, будто бы я похитил твоего хахаля!

— А что? Разве не ты?

— Нет. Сдался он мне сто лет в обед!

— Если не ты, то кто тогда?

— И знать не знаю, кто бы это мог быть. Только скажу так: если его похитили, то где-то его должны содержать. Время нынче не летнее, ночами так и вовсе морозно бывает, в лесочке живого человека держать не станешь. Замерзнет. Укрытие нужно.

— На что ты намекаешь?

— Тут одно из двух. Либо ваш потеряшка уже не живой совсем, либо его где-то в теплом месте содержат. Но живой человек — он все равно ухода требует. Ему мало в тепле быть, ему и поесть, и попить, и всякие другие надобности надлежит исполнять. У нас местность хоть и сельская, но всякий человек все равно на виду. Может, даже побольше внимания, чем в городе, где друг на друга давно всем начхать. Если держать в доме, где еще люди живут, те обязательно проболтаются. Народ у нас такой, разговорчивый да задушевный. Так что вы ищите дом, который пустой долгое время стоял, а теперь возле него активность возникла.

— Спасибо за совет. Очень он дельный.

— А вы, бабы, напрасно иронизируете.

— Ты лучше скажи, советчик, зачем Андрея Георгиевича изувечил? Он теперь на тебя жалобу накатает.

— И пусть пишет.

— Так посадят же снова!

— Все равно не жалею! Верка, он же подлец! Как ты сама не понимаешь этого! Я же за тебя заступился, за твое доброе имя сражался. Я же как понял, что он всех вас четверых в своих целях использовал, у меня такая злоба к нему поднялась. Повезло ему, что я его не сразу нашел. Кабы сразу да под горячую руку он мне попался, то хана бы ему была. Насмерть бы забил. Клянусь! А так, пока я его разыскивал, остыл маленько, да и притомился, чего уж там. Годы-то мои какие, не мальчик, небось. Вот всегда таким гадам везет.

Подруги смотрели на Пашку и думали, до чего внешность бывает обманчива. Любитель выпить и помахать кулаками, Пашка был в душе куда более благородным, нежели чистенький и опрятненький Андрей Георгиевич.

— Может, чаю выпьете? — предложила ему Оленька. — Или кофе?

— Лучше бы чего покрепче.

— Обойдешься! — возмутилась Вера. — Чай пей.

— Тогда уж лучше просто воды. В горле пересохло, пока я туда-сюда бегал.

— Ну уж скажете, воды! — смутилась Оленька. — Я вас накормлю. У меня есть тушеное мясо с пряностями. Садитесь к столу.

Не думала она, что доведется ей потчевать такого гостя. Но Пашка, видя такой интерес к своей персоне, приободрился и, подбирая ржаной горбушкой густой ароматный соус со своей тарелки, принялся рассказывать дальше о своих похождениях.

— Сначала-то я не знал, где мне его найти, и прямиком к нему домой отправился. Помнил, что у него дом есть в «Лесной сказке», ты, Вера, мне сама сказывала о нем. Обычно я тебя не сильно слушал, а тут запомнил отчего-то. В общем, разыскал я его дом, но там никого не оказалось. Я весь дом сверху и донизу внимательно обыскал, думал, прячется он от меня. Нет, нет нигде Андрея нашего Георгиевича. Так ни с чем и ушел.

— А как в дом-то попал? Взломал замки?

— Вот только не надо мне тут лишнее шить, — возмутился Пашка. — Очень мне надо было что-то ломать. Там и без меня все открыто было.

— Врешь!

— Честно. И в самом доме только старуха какая-то странная головой о пол билась. Я как вошел, ее спрашиваю, не знает ли она, где Андрея мне сыскать, а она лишь еще горше по своему горю убивается. И все стонет и одно твердит, что не может такого быть, нет, нет его тут!

На этом месте Светлана вскочила на ноги и воскликнула:

— Погоди! Как та старуха выглядела? Приметы ее помнишь?

— Какие тебе еще приметы? — недовольно пробурчал Пашка. — Говорю же, старая женщина. Седая совсем. Да еще в горе была сильном. Не до примет особых, человека бы успокоить. Уж я не знаю, что у нее случилось такого ужасного, мне она открыться не пожелала. И еще сдается мне, что чуток не в себе она была, потому что, когда я ее расспрашивать начал, то она от меня мигом деру дала. Сама бледная, а убежала, мне, здоровому мужику, не догнать. Хотя я не очень-то и старался, нужно мне за всякими сумасшедшими в пижамах носиться.

— Она была в домашней одежде?

— Ну говорю же! В пижаме. И тапочках!

— И когда это дело было?

— Ну… сегодня… днем. На часы я особо не смотрел. Но оттуда я на ферму рванул, потом снова сюда к вам. Часа два назад, стало быть, наша встреча состоялась.

Подруги обменялись взглядами.

— Звоним в больницу, — сказала Светлана. — Похоже, от них пациентка сбежала.

Звонок в больницу подтвердил догадки подруг. Юлия Давыдовна недолго задержалась в больнице. Видимо, состояние у нее было лучше, чем представлялось всем вокруг. Во всяком случае, едва прибыв и оформившись в больнице, она вместо того, чтобы получать лечение, внезапно скрылась.

— Она удрала из больницы и отправилась в дом Андрея Георгиевича! Интересно, с чего вдруг ее туда потянуло с такой силой?

— Мне кажется, что теперь я догадываюсь, куда рано утром, получив в посылке отрезанный палец, умчалась Юлия Давыдовна в одной пижаме и домашних тапочках! Почти уверена, что и утром она тоже побежала в дом Андрея Георгиевича и его матери.

Но что Юлии Давыдовне так срочно и безотлагательно понадобилось в том доме? Что она надеялась там застать и чего или, верней, кого она там так и не обнаружила?

Ответ на такой вопрос могла дать лишь сама женщина, но никто не знал, где она находилась в настоящее время. И даже у следователя, которому подруги без всякого стеснения позвонили, не было на сей счет никакой информации.

Все призадумались, и тут вперед выступила Светлана.

— Имею одно подозрение, которое и хотела бы проверить с вашей помощью.

— Говори скорей!

— В тот раз, когда я самовольно наведалась в дом к Андрею Георгиевичу, который считала пустующим, мне там кое-что показалось странным.

— Ты про предметы женского белья, которые нашла закопанными у забора?

— Не про них сейчас речь, тут другое.

— Какое?

— В тот раз, пока я возилась с лопатой там, во дворе, то показалось мне, что в окнах мансарды мелькнула человеческая тень.

— Показалось или мелькнула?

— Мелькнула! Уверена, там кто-то был. Мне бы сразу проверить, но я слишком увлеклась своей находкой и потом совсем забыла о том, что видела наверху. А если мне не померещилось и там в самом деле находился какой-то человек?

— И что?

— Возможно ли, чтобы там находился наш «похищенный»?

— Эдуард?

— Да! Он самый!

— Что же такое получается? Уж не Андрей ли Георгиевич с его матушкой выступили преступниками и похитителями?

Пашка от такого предположения пришел в бурный восторг.

— Вот! — закричал он, размахивая ложкой и разбрызгивая по всей кухне густые капли мясной подливки. — А я знал, я чувствовал! Работает у меня чуйка! Недаром я этому гаду нос расквасил! За дело!

— Предлагаю осмотреть мансарду. Прямо сейчас. Немедленно.

Сказано — сделано. Увы, но сулящий такие перспективы план закончился пшиком. В мансарде дома Андрея Георгиевича никого не оказалось. Несмотря на то что действовали они всей компанией и дом осмотрели сверху и донизу, действуя методично и тщательно, но никого они так и не нашли.

Однако разобранная кровать и расставленные тут и там тарелки с присохшими к ним кусочками пищи говорили о том, что совсем недавно мансарда была обитаема.

— Тебе не показалось, тут и впрямь кто-то жил.

— Но почему он поселился тут? Мансарда малопригодна для проживания в ней в холодное время года.

Мансарда отапливалась одним лишь электрическим радиатором, тепло от которого очень быстро должно было улетучиваться сквозь тонкие стены. О том, что живущий тут человек должен был страдать от холода, говорила гора одеял, наваленная на единственной кровати. Не надеясь на помощь слабенького обогревателя, человек пытался иначе решить проблему сохранения тепла, кутаясь в десять слоев теплых одеял.

— И зачем кому-то понадобилось терпеть тут неудобства? Не лучше ли было спуститься вниз, где тепло?

— Не лучше, если не хочешь, чтобы о твоем присутствии в доме кто-то узнал.

— Но как такое возможно? Хозяева бы точно узнали, что у них наверху кто-то живет.

— Да? И как? Вот ты часто поднимаешься у себя дома на второй этаж?

Оленька попыталась вспомнить, когда была там в последний раз, и не смогла. Кажется, это было еще осенью, когда она относила туда на просушку выкопанные из земли корни георгин. Пару недель спустя процедура была завершена, Оленька спустила корни в подвал и больше наверх уже не поднималась ни в том, ни в этом году.

— Ну слышно же, если наверху кто-то ходит.

— Можно притаиться. Затихнуть на некоторое время. А двигаться по своим надобностям, когда хозяева и вообще все посторонние выйдут из дома. И не забывай, что Андрей Георгиевич сам какое-то время прятался от всех. Тут, у себя дома он не жил с того момента, когда так неудачно попарился в бане. Потом он был в бегах, притворяясь похищенным. А когда мы его вынудили выйти из укрытия, то они тотчас с его мамой отправились на птичник и по сию пору обитают на ферме. Как уехали, так курочек там кормят, за прочей птицей ухаживают, кто, как не они. Ведь старых работников у Андрея Георгиевича нынче под рукой не имеется и пока что новых тоже не предвидится. Так или иначе, а к себе домой они нынче и носа не суют. Спрятавшийся в мансарде человек мог проживать в доме с полным комфортом и лишь в особых случаях подниматься наверх.

— Но его должен был кто-то кормить.

— Приготовить яичницу он мог себе и сам. А судя по остаткам на тарелках, ничего другого он и не ел.

— Но как же продукты? И ведь хозяева в любой момент могли нагрянуть, их бы озадачило отсутствие в холодильнике того набора продуктов, которые они там оставляли. Они бы принялись искать ответ и наткнулись бы на незваного гостя.

— А если предположить, что у гостя был сообщник, который пополнял запасы? Или, что самое вероятное, сами хозяева были в курсе того, что на втором этаже у них обитает жилец?

— Но зачем бы им было скрывать его?

— Не знаю, но одно могу сказать: человека, который тут находился, никто силой не удерживал. Он находился в мансарде сугубо добровольно. Дверь в его комнату снабжена замком, который закрывается только изнутри. Другими словами, запереть его тут они не могли. А вот он закрыться от всех, напротив, очень даже мог.

— Как все странно! И как бы нам узнать, кто тут жил?

— А не надо ничего узнавать! Я и так уже знаю!

Этот возглас издала Верунчик. Пока остальные разговаривали, обсуждая странную ситуацию, Верунчик была занята тем, что перебирала на кровати подушки, что-то внимательно изучая через одолженные у Ильи Абрамовича очки. Стекла на них были такими мощными, что их можно было использовать вместо лупы, через линзы очков легко было разглядеть любую пылинку.

— Я знаю, кто тут спал на этих подушках! — восклицала Верунчик, держа в руках нечто тонкое и золотистое. — Никакого анализа ДНК не нужно! Тут спал Эдька!

— Почему ты так уверена в этом?

— Уж его-то волос я из тысячи узнаю! Сколько их пришлось мне стряхнуть с постели, которую мы с мамой ему предоставили. Он же убираться за собой никогда не убирался, мне приходилось ему кровать стелить. И каждый день я с его подушки прорву таких волос стряхивала. Линял, словно пудель. Я его волосенки изучила так хорошо, что никогда не ошибусь. Он тут спал, ручаюсь вам!

После ее слов повисло молчание.

— Вот и ответ на наши вопросы, — сказал Илья Абрамович. — Никто его не думал похищать. Он спрятался в мансарде в доме у Андрея Георгиевича, а Юлия Давыдовна с помощью своих друзей распустила слух, что сын ее похищен. Все это был лишь спектакль.

— И к чему он? И как же палец, который опознала Юлия Давыдовна?

— Во-первых, опознала она не палец, а одно лишь кольцо. Но сам палец пропал, неизвестно, чей он был, а кольцо Юлия могла и сама подбросить.

— Зачем?

— А зачем она вообще затеяла всю эту историю с похищением?

— Она?

— Уж без нее точно это дело не обошлось, — проворчал Илья Абрамович. — Теперь мне стало понятно, почему она так противилась тому, чтобы обратиться за помощью в полицию. Знала, что никакого похищения не было, и опасалась, что полиция сумеет это выяснить.

— Но вас с Розой Львовной она не опасалась. Я помню, как она переживала, что сын ее исчез и никто не знает, где он. Вы ее еще так утешали!

— Мне неудобно говорить вам, но, кажется, я догадываюсь, зачем Юлия Давыдовна заставила сына изобразить собственное похищение. Она надеялась, что мы с женой из жалости к ее страданиям простим ей прежний долг. А уж когда зашла речь о выкупе, она и вовсе с утра и до вечера твердила, что сын — ее единственная отрада, она отдаст за его спасение последние копейки. Пусть даже после этого она останется на старости лет без крыши над головой, сын для нее все равно важнее. Тоже все для того говорилось, чтобы мы с женой поняли: наши деньги ушли к похитителям. А никаких похитителей и не было!

Илья Абрамович, сделав такой вывод, сильно им же сам и огорчился.

— Противно как. И не потерянных денег мне жалко, я с ними давно уже простился, противно, что мы с Розой в очередной раз поддались на ее обман. Близко к сердцу приняли случившееся, смешно сказать, жалели ее. А она…

Он махнул рукой и скорбно застыл в углу комнаты.

— Но инфаркт она бы разыграть не сумела.

— Думаете?

— Что-то ее в этом доме не на шутку напугало. Неспроста же она так рыдала и головой тут в одиночестве билась. Такое сделать для зрителей нетрудно, а вот в одиночку такое можно только от большого отчаяния.

— Только сама она может сказать, что и как было.

К счастью, как раз в это время поступило сообщение от следователя. Он уведомлял трех своих добровольных помощниц, что Юлия Давыдовна вновь вышла на связь с ним. Женщина сказала, что чувствует себя гораздо лучше и готова к разговору.