Ночь Оленька провела без сна, расплачивалась за то, что дрыхла минувшим днем. Зато утро встретило Оленьку такими чистыми и ясными красками, какие бывают только ранней весной, когда умытая природа радостно приветствует всходящее солнышко. В воздухе ощутимо потеплело. И когда Оленька вышла в сад, то она почувствовала, что зима окончательно утратила свои позиции.

Бредя по дорожкам, Оленька отмечала все новые и новые перемены в своем саду. На черешне почки набухли так сильно, что все они были готовы лопнуть с минуты на минуту, а некоторые уже лопнули, выпустив на свет божий первый нежно-розовый лепесток. И даже смородина встретила Оленьку нежным зеленым облаком, которое окутывало вчера еще черные кусты. Что касается жимолости, та уже окончательно решилась зацвести и выбросила нежные крохотные бутончики.

Всюду, куда ни посмотри, из земли пробивалась новая жизнь. Первые робкие крокусята показали свои носики из земли. Скоро, совсем скоро, они уже раскинутся своими пестрыми яркими полянками по всему участку. С этими веселыми первоцветами у Оленьки была особая дружба. Она их не трогала, а они ее радовали. Попытки как-то систематизировать и упорядочить цветение крокусов у Оленьки совершенно не получались. Вроде бы сажает строго, согласно плану, белые по центру, лиловые, чередуя их с сиреневыми по краям, а в результате все равно никакой симметрии нигде не наблюдается. То ли подземные жители растаскивают луковицы крокусов, то ли у тех у самих существует способность к миграции, но так или иначе задуманный рисунок за зиму терялся, словно бы талый снег размазывал его контуры.

Так что Оленька в итоге стала сажать крокусы просто крупными группами, подбирая их по сортам или цветам. Получалось даже лучше. В компании себе подобных крокусы смотрелись выигрышно. А если и забредали на газон или в цветник, то никому там не мешали. В такую раннюю пору конкурентов у них не было.

Но крокусы крокусами, а требовалось переделать еще немало дел на участке. Нужно было сгрести оставшиеся с осени листья и утилизировать их в компостном ящике, который тоже нужно было разобрать. Готовый компост отнести на грядки и клумбы, чтобы он послужил источником здорового питания для будущих посевов. Оленька задумчиво потыкала его вилами: но нет, пусть снаружи и было мягко, но внутри компост был все еще тверже камня, мороз не до конца отпустил его.

— Побелю лучше яблони.

Строго говоря, данную операцию следовало проводить с осени, чтобы побелка защитила нежные стволики от солнечных ожогов, когда еще вокруг лежал снег. Сейчас снега на участке уже почти не оставалось, во всяком случае вокруг деревьев его точно не было, так что от данной процедуры никакого толку по большому счету не было. Но Оленька все равно белила, потому что ей просто нравилось. Может же человек делать что-то такое, от чего никому особой пользы вроде как и нет, а на душе все равно становится приятно. И потом, когда стволы деревьев выкрашены белым, то все вокруг становится каким-то очень нарядным. Одним словом, белая краска на стволах яблонь и других плодовых деревьев — такой же стойкий признак весны, как листья и цветы.

Она развела известь, смешала ее с медным купоросом, добавила оставшуюся после ремонта краску на водной основе и приступила к делу. По правилам нужно было счистить прошлогоднюю краску, которую Оленька нанесла еще осенью. Но Оленьке на сей раз хотелось сделать все быстрее, к тому же за зиму слой глины совершенно смылся снего-дождем, и Оленька сочла возможным данный подготовительный этап пропустить.

— Вверх-вниз! Вверх-вниз!

Она работала широкой кистью, с радостью наблюдая за тем, как ее яблоньки, вишенки и черешенки становятся все веселей. Казалось, деревья понимают, что хозяйка делает для них доброе дело, наряжает их, и они ей благодарны за то, что она их украшает.

Закончив с работой, Оленька расщедрилась и украсила самую маленькую карликовую яблоньку красными ленточками, которые хранились у нее с тех незапамятных времен, когда ее собственная дочь была маленькой и носила косички. Завязывая ленточки на макушке у деревца, которое едва доходило ей до груди, Оленька неожиданно расчувствовалась.

Как же давно это было! Целая жизнь прошла с той поры, когда дочка была малышкой, а кажется, что только вчера печально прославившийся на весь мир своими танцами одряхлевший президент уступил трон молодому преемнику, быстро взявшему бразды правления в свои руки. Оленька помнила, как все они, собравшись в новогоднюю ночь перед экраном телевизора, оторопело переглядывались друг с другом, услышав знаменитое: «Я устал, я ухожу».

Они в тот раз все так опешили, что впервые за многие годы совсем позабыли чокнуться бокалами под звон курантов. И желания загадать они тоже позабыли. Да что там говорить, они даже шампанское-то не выпили, сразу кинулись обсуждать услышанное.

Большинство недоумевало:

— Что же такое делается? Как это он уходит? Разве может президент вот так запросто взять и уйти?

Некоторые возмущались:

— Нашел тоже время! После праздников не мог удалиться?

И все с тоскливым отчаянием шептали:

— Что же теперь будет?

Конец обсуждениям положил папа, который заявил:

— Чего вы раскудахтались? Пусть те, у кого деньги есть, переживают. Для нас с вами хуже-то все равно уже не будет!

И все как-то даже успокоились после его слов, потому что хуже и впрямь было уже просто некуда. С тех самых пор, когда Оленька от кого-нибудь слышала, что в девяностые, дескать, жилось куда лучше и уж точно веселей, она всегда неизменно удивлялась и думала, в той ли самой стране жил этот человек, что и она сама? Или в какой-то другой? И как же так получилось, что для одних девяностые запомнились самым страшным отрезком их жизни, а другие находили их своими лучшими годами?

— Оля, ты чего за кисточку-то схватилась?

Вынырнув из своих воспоминаний, Оленька обнаружила, что ей машет Светлана, выглянувшая из окна.

— Иди к нам скорее, — звала она Оленьку. — Позавтракаем все вместе — и вперед!

— Куда?

— Куда-куда! На баррикады! — рассердилась Светлана. — У нас вообще-то дел невпроворот, а она тут вишни красит!

— Не только вишни, но еще и сливу, и алычу, и груши. И яблони, конечно! Посмотри, какие они у меня нарядные теперь. Как девочки в белых платьицах! Одна так еще и с бантиками.

Но Светлана лишь равнодушно качнула головой. Свой плодовый сад она никогда не стригла, не красила и вообще не трогала его. И как ни странно, деревья в саду при таком отсутствии ухода не гибли. Во всяком случае, не все.

— Оля, нашла тоже время глупостями заниматься! Честное слово, не до того сейчас! Юлия Давыдовна в таком отчаянии находится, что просто беда. Никита Максимович до тебя не смог дозвониться, мне позвонил, лично предупредить нас хотел, чтобы мы в это дело не смели вмешиваться.

— А что такое? Что случилось? Какое дело-то?

Но Светлана в ответ лишь выразительно посмотрела на подругу и захлопнула окно. Оповещать о доверенном ей секрете всех любопытствующих в окрестностях она явно не собиралась. Оленька отложила дальнейшую побелку, вымыла руки, лицо и отправилась к подругам за новостями.

Катюша уже сидела за столом, уписывая за обе щеки нечто белое и зернистое. Оказалось, рисовая каша. Но на сей раз каша не на воде, как обычно варила ее Светлана, а на молоке. На том самом молоке из удоя новой козы. Оля почувствовала аромат и тоже подсела к столу. Стоило ей приземлиться, как перед ней немедленно появилась пиала с точно такой же кашей.

— Поешь сначала, — велела ей Светлана. — Потом уже не сможешь.

— Почему?

— Такие новости, кусок в горло не полезет.

Оленька послушно проглотила несколько ложек, каша была неплоха, если не считать, что сварена она была без сахара и без соли. А так ничего, вполне приличная себе каша, у Светланы случались кушанья и похуже. Взять хотя бы ее печально знаменитые крапивные щи, в которых кроме воды и крапивы, сколько ни ищи, днем с огнем ничего иного не обнаружишь.

Зато к чаю с душицей Светлана выставила вазочку меда и налила в стаканы какую-то кремообразную субстанцию.

— Ряженка. Сначала ночь молоко в печке томила, а на рассвете закваску добавила. К завтраку поспела.

Вот свежая ряженка из козьего молока показалась Оленьке самым вкусным, что она ела до сих пор. Ничего общего с ряженкой из магазина. Тут присутствовал и глубокий сливочный вкус, и нотки карамели, и ни с чем не сравнимый аромат топленого молока, и легкая кислинка. Приготовленная Светланой ряженка имела и еще одно отличие: она была такой густой, что воткнутая в нее чайная ложечка стояла стоймя, не падая и даже не кренясь.

— Поела?

— О да! Очень вкусно.

— Тогда слушай последние новости! Сегодняшней ночью должна была состояться передача выкупа. Юлия Давыдовна настаивала на том, чтобы заплатить похитителям, как они требуют, все деньги полностью. Но наш друг следователь сказал, что так никто не делает. Вместо настоящих денег похитители получат фальшивки. Ручался, что за качество изготовленного муляжа лично несет ответственность. Уверял, что без специального оборудования нипочем не установить, что деньги не настоящие. Ночью приготовленный «выкуп» отвезли в условленное место, всю ночь полицейские просидели в засаде, но за деньгами так никто и не явился.

— Почему так?

— Спроси что полегче. Но не это главное.

— А что?

— А то, что сегодня ранним утром от похитителей прибыла посылка.

— И что в ней?

— То-то и оно что! Палец!

— Какой палец?

— Человеческий. Мужской. Предположительно, самого похищенного. Юлия Давыдовна, как тот палец увидела, так в обморок сразу и грохнулась. Очнулась после обморока и давай кричать, что с самого начала была против обмана похитителей. Не лежало у нее сердце к такому придуманному следователем плану. Дескать, она готова отдать все имеющиеся у нее деньги, лишь бы увидеть сына живым. Очень была недовольна, короче.

— Я ее прекрасно понимаю. Но что же насчет пальца? Он и правда принадлежит похищенному?

— Юлия Давыдовна утверждает, что да. Во всяком случае, кольцо на отрезанном пальце она хорошо узнает. Оно фамильное, ее отец его носил. И ее сын с тем кольцом, перешедшим к нему по наследству, тоже никогда не расставался. Очень им дорожил и так давно его носил, что уж и не упомнишь, когда он без того кольца и ходил. Илья Абрамович с Розой Львовной также подтвердили, что кольцо принадлежит Эдику.

Но Оленька отмахнулась:

— Кольцо! Подумаешь, кольцо. Кольцо могли и отнять у Эдика. Сам-то палец они тоже опознали?

— С пальцем там совсем все плохо. Поломан в нескольких местах, синий весь, распухший. Кто-то из ребят, кто с Никитой Максимовичем приехал, возьми, да и ляпни при матери, что похищенного, похоже, долго пытали, раз палец так изуродован. Тут Юлии Давыдовне совсем худо сделалось. Илье Абрамовичу даже скорую вызывать пришлось к себе домой.

— А почему к нему?

— Так я же говорила, что Юлия Давыдовна у них с Розой Львовной на правах старой подруги поселилась.

— Да, да, понятно. Просто не думала, что она там у них постоянно торчит.

— Дома-то у Татьяны Ивановны сейчас пусто, они вдвоем с сыном на ферме обитают, Юлии Давыдовне там тоскливо в одиночестве маяться да горькие думы свои думать. Вот она к своим друзьям и переселилась. Те ей посильную моральную поддержку оказывают.

Оленька сопоставила этот факт и визит к ней пожилой супружеской четы, а также их просьбы помочь Юлии Давыдовне отыскать и вернуть сына, и что-то в очередной раз заставило ее думать, что помыслы Ильи Абрамовича и Розы Львовны имеют под собой дополнительную подоплеку. Страдающая под самым их носом Юлия Давыдовна была не самым приятным гостем, она требовала много внимания и еще больше душевных сил. Конечно, они никогда бы прямо ей не сказали, что она стесняет их своим присутствием, но наверняка были бы рады, если бы гостья обрела покой где-нибудь в другом месте.

— Теперь главное! — продолжала Светлана, не замечая задумчивости, в которую погрузилась ее подруга. — Юлия Давыдовна как палец своего сына опознала, так в глубокий обморок и свалилась. Врачи приехали, диагностировали у нее инфаркт, забрали ее с собой в больницу. Поместили там в реанимацию, никого к ней не пускают.

— Плохо.

Мягкосердечная Оленька имела в виду, что ей жалко Юлию Давыдовну. Но Светлана поняла ее по-своему.

— Не то слово, как плохо! — подтвердила она. — Деньги-то за ее сына кто теперь собирать будет? То-то и оно, что некому! А похитители Эдика ясно дали понять: они обмана во второй раз не потерпят. Хотят получить весь выкуп, а иначе они за себя не ручаются.

— Откуда же они узнали про организованную им подставу, если даже не явились за выкупом?

— Откуда узнали, дело десятое. А вот если похитители свою жертву уже начали по частям присылать, то неизвестно, какую часть они в другой раз пришлют. Возможно, очень даже нужную. Палец что? Без одного пальца запросто прожить человеку можно, а вот если что посущественней они у него отрежут?

— И что мы можем для них сделать? Чем помочь?

— Мы с Катюшей решили, что сейчас втроем поедем к рыженькой Вере с птичника Андрея Георгиевича! Откладывать разговор с ней дольше нельзя. У Верунчика с похищенным были близкие отношения, она может что-то знать про его похищение. Полиции, по понятным причинам, она раскрывать все свои карты нипочем не станет, они ее продержали за решеткой, теперь шьют на них четверых дело о покушении на жизнь их работодателя. Нет, никакой причины для откровенности с полицией у нашей рыженькой Веры нет.

Другое дело подруги. Они с Верунчиком примерно в одних годах, хорошо понимают тягу женщины к семейному счастью. И коль скоро Андрей Георгиевич оказался еще тем «прынцем», то никто не мог помешать Вере искать счастья с другим мужчиной. Все трое Верунчика очень хорошо понимали. Оставалось убедить Верунчика в их лояльности. Но они надеялись, что новые данные помогут им в этом.

— Если у Верунчика с Эдуардом был роман, то она должна была за него держаться. А теперь у нее такой перспективный кавалер буквально из-под носа похищен. Верунчик, как никто другой, должна быть заинтересована в успехе его розысков. Уж я вам говорю, она напряжет всю свою мозговую систему, чтобы вспомнить человека, который бы ее любимому мужчине зла мог желать.

Вера жила в небольшом поселке, в собственном частном доме, от которого до птичьей фермы Андрея Георгиевича добираться удобней всего было на велосипеде. Таким образом, крутя педали, Вера экономила на оплате общественного транспорта и неплохо сжигала калории. На дорогу в оба конца у Веры уходило около часа, что считалось по здешним меркам вполне приемлемо.

Жила она вместе со своей пожилой мамой и еще более старенькой ее тетушкой. Когда-то Вера была замужем и даже побывала там не по одному разу, от какого-то брака родился у нее сын, который вначале обещал стать надеждой и опорой, но, пристрастившись к запрещенным веществам, затерялся где-то на просторах родной страны. Где он и что с ним, Верунчику узнавать не очень-то и хотелось, потому что ничего хорошего ей от сына давно уже видеть не доводилось, и она чувствовала, что и не доведется.

Удачной жизнь Веры назвать было никак нельзя, тем не менее она не отчаивалась и оптимизма и бодрости духа не теряла. К подругам она, как выяснилось, никакой злобы не питала. И даже была им рада, потому что ей хотелось с кем-то обсудить свою историю.

— Очень рада, что Андрей остался жив. Нет, правда, поверьте. Не хотели мы его убивать, пугнуть хотели.

— Но он на вас не женится.

— Очень надо! Я и сама за него не пойду.

— Но ведь других-то нет.

— Как нет? Есть! И еще будут! Какие мои годы! Да, Андрей оказался вралем, но, честно говоря, я давно за ним подозревала какую-то пакость. Скользкий он какой-то. И с деньгами расставаться не любит.

— И с кем же вы намерены остаться? Наверное, с Эдуардом?

— Вы уже знаете? Кто вам сказал? Впрочем, не важно. Да, Эдька совсем не такой, как Андрей Георгиевич. Он добрый и в деньгах щедрый. С ним на свидании я настоящей женщиной себя чувствую. Он и в кафе сводит посидеть, и так подарки делает. Из себя опять же хорош. Иностранное гражданство тоже плюсом. Неизвестно, как жизнь повернется, а тут всегда можно будет улететь в теплые края. Я узнавала, жена очень даже запросто может получить гражданство на основании брака. Я была бы не против. О лучшем кавалере и мечтать не приходится.

— Но он женат. Вы знали?

— Тот брак давно распался. Существует лишь на бумаге. Разведется, и мы поженимся. Я бы хотела.

Она бы хотела. Интересно, а хотел бы этого сам жених?

— А как вы познакомились?

— Так нас сам Андрей и познакомил. Давно уже! Еще полгода назад. Эдька тогда со своей женой поссорился, она его выгнала в очередной раз, ему негде жить было. Он у меня поселился.

— И Андрей Георгиевич не был против ваших отношений?

— Да он ничего и не знал! Мы с Эдиком условились, что Андрею про нас знать не нужно. Такой линии поведения и придерживались. Мне он сразу понравился. В первую очередь широтой размаха. Деньги он тратит, не считая. Не то что Андрей. Тот даже на себя жалеет лишнее потратить. Эдуард не такой. Хоть на воздушном шаре полетать, хоть на теплоходе по заливу поплавать, хоть в ночном клубе потусить — он на все согласен. И я так про себя кумекаю, что если мужчина на себя ни в чем не скупится, то он и на свою жену тоже хоть часть своих денежек да потратит.

Утверждение было более чем спорным. Но зато оно заставило подруг задуматься о том, о чем ни одна из них до сих пор не подумала.

— А чем же он зарабатывал эти денежки, которые столь щедро тратил на свои прихоти?

— Кто сказал, зарабатывал? Нет, он нигде не работал. Ни одного дня в своей жизни. Сам так говорил.

— Тогда откуда же брались средства?

— Ну вы даете! У них с мамой сеть магазинов оптики.

— Были магазины, верно. Были да сплыли. Теперь они с мамой оба банкроты и совершенно разорены.

Глаза у Верунчика расширились.

— Кто вам такое сказал?

— Их общие знакомые.

— Нет, все совсем не так, — возразила женщина. — Знакомые либо сознательно вас в заблуждение ввели, либо сами заблуждались. Денег у Эдьки с мамой полным-полно. Особенно у его матери их много. Она всему бизнесу голова и хозяйка. Они с мужем бизнес на себя изначально записали, сын на них работал и деньги только от них получал. Потом отец умер, мать осталась. На нее весь бизнес оформлен, не на сына. Мать продолжила управлять делами и выплачивать сыну денежное содержание.

И кому верить? Илье Абрамовичу с супругой, которые дружно утверждали, что Юлия Давыдовна окончательно разорена? Или Верочке, которая твердит, что с финансами у Юлии Давыдовны полный порядок и даже имеется сверх того?

— Но бизнес ведь пропал? Юлия Давыдовна с сыном тут, а бизнес там. На расстоянии им управлять невозможно.

— Бизнес не пропал, он был продан, так будет точнее.

— Но Юлия Давыдовна с сыном признаны банкротами.

— Может, оно и так, может, они такой трюк и провернули. У таких ловких людей есть много лазеек, чтобы укрыться от тех трат, которые им не хочется делать.

— Как это? От каких таких трат?

— От налогов, например, вполне могли спрятаться. От кредиторов. Не знаю, что они там намутили, зачем слух пустили, что разорены, но только это ложь и деньги у них есть. У Юлии Давыдовны точно есть. Я много раз слышала, как они с сыном обсуждали по телефону свои дела. Юлия Давыдовна всякий раз отстегивала сыну нехилые суммы. Я не вру, денежные переводы от нее к нему шли один за другим. Если не верите мне, можете попросить своего следователя проверить поступления по банковским выпискам. Пусть только получше пороется. Как бы они концы ни прятали, а правда всегда всплывет.

Она говорила так уверенно, что сыщицы невольно засомневались. Конечно, оставалась вероятность, что Вера либо сама врет, либо искренне заблуждается насчет финансов Юлии Давыдовны и ее сына. Или же Вера просто хочет, чтобы ей все вокруг завидовали, и, таким образом, приукрашивает финансовое положение своего любовника, а заодно и его матери.

— Хорошо, мы попросим проверить.

— Вот-вот! Проверьте.

— А сейчас самый главный вопрос: враги у них были?

— У всех богатых людей они есть. Невозможно быть богатым и не вызвать чьей-нибудь зависти. А где зависть, там и злоба. И желание причинить вред.

— Например, у вас такое желание имелось?

— У меня как раз нет. Мы с Эдькой как раз отлично ладим. Меня даже много раз посещала мысль, если он все-таки в итоге со своей женой и впрямь разведется, может, мы с ним еще и поженимся. В постели-то у нас все пучком. Лучше не бывает. Он мне признался, что его законная половина мне и в подметки не годится. Только со мной он чувствует себя настоящим мужиком, альфа-самцом, хищником и мустангом.

— То есть вы подумывали о вероятной женитьбе и тут вашего кавалера похищают?

— Что? Как похищают?

— Вы не знали?

— Нет! Откуда? Мне никто не сказал!

Могло ли такое быть? Подруги в сомнении вглядывались в свидетельницу, но ничто в простом и открытом лице Веры не наводило на мысль об обмане.

— Как же так? — твердила она.

А узнав подробности похищения, внезапно залилась слезами.

— Бедный мой, бедный! Что же такое делается на белом свете! Кто мог? Кому он помешал?

— Возможно, дело как раз не столько в нем, сколько в вас?

Вера прекратила рыдать и подняла голову. Глаза у нее были покрасневшие, и на ресницах повисли крупные слезы.

— Что? — произнесла она сдавленным голосом. — О чем вы?

— У вас лично враги есть? Такие, которые бы не задумались и человека похитить.

Верунчик неожиданно глубоко задумалась. Подруги ее не отвлекали. Молчала Вера долго. И, судя по избороздившим ее лоб морщинам, мысли у нее в голове крутились тяжелые.

— Вот же подонок, — прошептала она. — Да нет, не мог он! Или все же мог?

— Вы о ком?

— О Пашке. Неужели он свою угрозу все-таки осуществил? Вот это да! Я-то привыкла его считать ничтожеством, а он, выходит, на настоящий поступок способен? Ошибалась я в нем, получается.

— Что за Пашка?

— Жених мой. Ну то есть он себя считает моим женихом.

— А на самом деле?

— Алкаш он, — печально констатировала Вера. — Как деньга хоть какая-то заводится, Пашка мигом ее пропивает. Нет денег — трезвый ходит. Но злой. Впрочем, когда выпьет, он еще злее делается. Он и впрямь грозился, что выпустит кишки моему хахалю.

— Андрею Георгиевичу?

— Про него Пашка не знает. Не догадывается, что у нас с Андреем Георгиевичем что-то было. Пашка думает, что Андрей Георгиевич, во-первых, уже старый, а во-вторых, что он просто мой хозяин, на кого я работаю, вот и все. Нет, про Андрея он ничего не знает. А вот про Эдика он в курсе. Выследил. И очень обозлился, что у меня появился мужчина. Грозился его убить. Я не очень-то внимание обращала, мало ли что он там языком треплет, пьянь подзаборная, а оно вон как получилось.

— И вы только сейчас говорите про угрозы этого вашего Пашки! Он же готовый подозреваемый!

— Да мне и в голову не могло прийти, что он на такое способен. Хотя теперь, когда вы мне рассказали про похищение, я понимаю, некрасивая ситуация вырисовывается, если в нее вдуматься. Когда мы с Андреем Георгиевичем встречались, я Пашку от себя не гнала. И с ним, и с Андреем Георгиевичем успевала. А вот после того, как с Эдиком у меня роман закрутился, я Пашке крутой от ворот поворот дала. Просто физически уже не успевала каждому из моих кавалеров время уделить, никаких сил не хватало, еще ведь и работать нужно было, работу тоже никто не отменял.

— Зачем же с ними всеми встречались?

— Очень уж замуж хочется выйти снова, — призналась Верунчик. — И желательно за приличного человека, а не за какого-то там. Вот только твердой уверенности в том, что они готовы на мне жениться, у меня ни про кого из них троих не было. Но Эдик и Андрей Гергиевич куда благопристойнее выглядели по сравнению с Пашкой. Им и пришлось пожертвовать. И он здорово разобиделся на такое дело.

— Мигом сюда адрес и другие координаты этого вашего бывшего ухажера, если не хотите пойти вместе с ним за соучастие в похищении!

— Ой, совсем не хочу!

— То-то же! А то, может, вы с Пашкой этим решили под шумок стакнуться и денег с матери вашего кавалера стрясти.

— Нет! Поверьте, я не такая. У меня к Эдику искренние нежные чувства.

Насчет искренности и нежности можно было бы еще и посомневаться, а вот что Пашка жил в соседнем поселке, то точно.

Личностью он был весьма известной и криминальной, о чем и уведомил подруг Никита Максимович. Он же крепко-накрепко запретил им приближаться к подозреваемому ближе, чем на пушечный выстрел. Напрасно Верунчик пыталась представить им своего давнего знакомца простым алкашом. Может, алкашом Пашка и был, но простым точно не был. За всю его карьеру за ним числилось целых три ходки, одна по малолетке за хулиганство, а две другие за вооруженный разбой. И хотя оружием всякий раз выступал нож, топор или даже тесак, да и на дело Пашка отправлялся исключительно сильно под градусом, прихватив в качестве оружия то, что под руку подвернулось, но все же такое аморальное поведение во многом характеризовало его с отрицательной стороны.

— Раньше он людей просто грабил, а теперь, с годами, небось, поумнел, решил их похищать и выкуп за них требовать.

— Сам додумался или научил кто?

— Могла и Вера. А мог на зоне рассказов своих более опытных товарищей наслушаться. А как освободился, то решил попробовать. Небось, Верунчик ему растрепала, что у ее кавалера денег куры не клюют, а у его мамаши и того больше. Вот Пашка и решил провернуть аферу с похищением. Обидно ему показалось, что Верунчик ушмыгнула от него к богатому иностранцу, ну и решил восстановить свои права. И бабу себе вернуть, и деньжатами разжиться.

— Думаешь, он вовсе не собирается возвращать Эдуарда живым?

— Судя по запросто отрубленному пальцу, такой исход дела вполне вероятен.

Подругам очень хотелось присутствовать лично на задержании Пашки, но следователь им категорически запретил про это даже думать.

— Возвращайтесь к себе и ждите от меня новостей. Вы и так сделали больше, чем должны были. Теперь дело за профессионалами.

Подругам очень хотелось поступить по-своему, но следователь четко дал им понять: если они надеются на дальнейшее сотрудничество с ним, сейчас им нужно уступить.

— Подозреваемый наш — человек бывалый, может статься, что он вооружен чем-то посерьезней ножа или топора. И в любом случае, если он окажет сопротивление при задержании, то вы можете только помешать. Не говоря уж о том, что и пострадать тоже можете. Нет, не могу такого допустить. Вы трое давно на заслуженном отдыхе, вот и сидите себе спокойно дома, предоставьте дело нам, молодым.

Но какое там сидеть спокойно! Вернувшись в свою родную «Лесную сказку», сыщицы почувствовали себя как на иголках. За что бы они ни брались, все валилось у них из рук. Оленька попыталась приготовить обед, но рис у нее подгорел, а рыбные котлеты развалились. Оказалось, что она забыла добавить в фарш яичко. Такого конфуза с ней не случалось уже лет тридцать. Пришлось отдать рыбное фиаско Калачику, а для них поставить тушиться говядину.

И тут Оленьку тоже поджидала неудача. По рассеянности она добавила в мясо весь комплект необходимых специй даже не дважды, а трижды. И каждый раз сыпала, что называется, от всей души. В итоге хоть мясо и оказалось мягким, но приблизиться к нему никто не рисковал. И впервые случилось так, что получившееся у Оленьки блюдо отказалась отведать даже Катюша. Что касается двух ее подруг, то у них аппетита вовсе никакого не было. Все трое чувствовали, что буквально не в силах усидеть дома. Им прямо припекало пятые точки.

— Ну что же, что же он все не звонит?

Новостей от следователя не поступало, и, чтобы развеяться, они все трое решили прогуляться, а заодно проведать Ирину.

Та была дома и прямо-таки лучилась от счастья. Приятно было посмотреть на такого счастливого человека.

— Все прекрасно! — приплясывала Ирина. — Жизнь удалась! Звонил муж, сегодня они с ребятами возвращаются с вахты. Такая радость! Я хотела поехать, чтобы его встречать в аэропорту, но он велел мне сидеть дома. Сказал, что у него для меня какой-то сюрприз. И чтобы я его ждала, сидя дома.

— А как Генрих поживает?

— С ним тоже все в полном порядке. Сделал свое дело и благополучно отбыл назад к своей старой хозяйке. Она прислала за ним перевозку, мы с девочками с ним простились, и вот теперь у нас новый питомец.

В загоне и впрямь бегал маленький пятнистый козленок. Казалось, шкурку ему выдали на парочку размеров больше нужного. У него были смешные длинные ушки и забавная мордочка с горбатым носом.

— Камори! — с гордостью сообщила Ирина. — Красавец!

— Но он же совсем еще малыш.

— И что? Сейчас моим козам взрослый козел и не нужен. Генрих их всех уже осчастливил. Теперь будет очередь новенького.

— И как вы его назвали?

— Пока не решила. Может быть, Генрих Второй?

— Лучше уж как-нибудь иначе.

— Людовик?

Подруги одобрили:

— Можно.

Ирина не сводила с нового питомца восхищенных глаз.

— Он уже самостоятельно ест сено. К следующему случному сезону войдет в силу. А какие пятна! Какие уши! Таких производителей у меня еще не было!

А вот ее козы, кажется, воодушевления хозяйки совсем не разделяли. Козленка они сердито гоняли от себя. Когда тот подбегал, чтобы познакомиться то с одной, то с другой, в лучшем случае ему доставался пинок. В худшем его толкали так, что он летел кувырком. И вообще все козы выглядели какими-то раздраженными и несчастными.

— Что с ними? Не сказать, что они в порядке.

— С самого утра, как Генрих от нас уехал, они такие. Я думала, что они на малыша отвлекутся, но они на него даже смотреть не хотят.

Козлик не вызывал у взрослых коз никакой симпатии. Только за то время, что подруги наблюдали за поведением коз, одна из них куснула новичка, вторая тут же боднула беднягу, а третья и вовсе лягнула острым копытом, так что козлик отлетел от нее и долго тряс головой, пытаясь понять, что с ним случилось.

— Придется пока что отселить его в отдельный загон. Ничего, дайте время, подрастет парень немного, девчонки переменят к нему свое отношение, сами будут за ним бегать.

После того как юного козлика устроили на отдельной квартире, взрослые козы быстро успокоились. Но сам он продолжал ими активно интересоваться. Не обращая внимания на полные вкусного сена кормушки, он курсировал вдоль забора, который отделял его от основного стада. Малыш ничего не мог с собой поделать. Статные взрослые красавицы его совершенно очаровали, и он из кожи вон лез, стараясь произвести на них впечатление. Прыгал, скакал, забирался на ящики и спрыгивал с головокружительной высоты вниз, и все было напрасно. Заменить Генриха он сейчас не мог.

Пока подруги любовались забавными козами, им позвонил Никита Максимович.

— Наконец-то! — обрадовались наши сыщицы. — Ну? Что? Какие новости?

Новости у следователя были вновь печальные, и сам он тоже был не весел. Он начал что-то бубнить, и скоро выяснилось, что подозреваемого Пашку полицейские упустили. Пока они ломились в дверь дома, тот каким-то хитрым маневром ушел от них огородами. А самое плохое заключалось в том, что, обыскав дом, они не обнаружили ни малейших следов причастности Пашки к преступлению, в котором его подозревали. Ни самого похищенного Эдуарда, ни следов крови — ничего, что могло бы вывести их на след Эдика.