К началу 1941 г. основными вопросами для внешней политики и экономики Японии являлись быстрейшее завершение японо-китайской войны, достижение самообеспечения государства нефтью, железной, оловянной рудой, каучуком и прочими стратегическими ресурсами, нормализация отношений с Великобританией и США, а в случае возникновения войны с ними – скорейший разгром противника. Поскольку военно-политическое руководство империи не имело точной информации о состоянии советско-германских отношений и исходило из ложной посылки, что нападения Третьего рейха на СССР в ближайшее время не будет, 13 апреля 1941 г. И. В. Сталин и министр иностранных дел Японии Мацуока Ёсукэ подписали в Москве пятилетний пакт о нейтралитете. В нем Москва и Токио договорились, что в случае, если кто-либо из них окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другой подписант обязуется соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта. Заключением пакта Япония стремилась обезопасить себя с севера в предстоящей войне за Юго-Восточную Азию, а также рассчитывала снять с повестки дня вопрос об оказании СССР военной помощи Китаю.

В соответствии с принятыми 27 июля 1940 г. координационным совещанием «Основными принципами урегулирования меняющейся ситуации в мире» Токио продолжал неуклонно реализовывать политику продвижения на юг. После капитуляции 17 июня 1940 г. Франции перед Германией и уступки нового французского правительства Виши тремя днями спустя требованиям Японии о запрете транзитных поставок Чунцину через Французский Индокитай, империя в сентябре – октябре т.г. оккупировала север этой колонии. Одновременно Япония начала переговоры с администрацией Голландской Ост-Индии о японском участии в разработке ее природных ресурсов и гарантии достаточного снабжения империи индонезийской нефтью. С перерывами они продолжились до 18 июня 1941 г. и закончились провалом, так как управлявшее Голландской Ост-Индией правительство Нидерландов в изгнании было целиком ориентировано на Великобританию и не собиралось делать уступки Японии, подписавшей 27 сентября 1940 г. Тройственный пакт с Германией и Италией.

Естественной реакцией США на экспансионистскую политику Японии стали эмбарго на поставки ей железного лома и выделение крупного кредита правительству Чан Кайши в сентябре 1940 г., а также принятие в марте 1941 г. закона о ленд-лизе, который предусматривал оказание полномасштабной военной помощи Великобритании, Греции и Китаю.

На фоне постоянно нараставшего напряжения в японо-американских отношениях высшее командование императорского флота с конца 1940 г. стало прорабатывать альтернативные традиционным оперативным планам варианты разгрома противника в кратчайшие сроки. 7 января 1941 г. главнокомандующий Объединенным флотом адмирал Ямамото Исороку представил военно-морскому министру «Мнение о военных приготовлениях». В нем он предложил отказаться от традиционного применения против США морской авиации и подводных лодок в рамках концепции «одного решающего сражения» и сделать ставку на нанесение внезапного удара силами нескольких дивизий авианосцев по базе американского флота в Пёрл-Харборе. Хотя утвержденный императором 17 декабря 1940 г. и вступивший в действие 1 апреля 1941 г. оперативный план МГШ ничем не отличался от предыдущих и все также ориентировался на разгром американского флота в решающем сражении, в январе – апреле были сформированы 3-й флот, 1-й и 11-й воздушные флоты, причем 1-й флот включал 3 дивизии авианосцев и был непосредственным исполнителем операции против Пёрл-Харбора в декабре[214].

В первой половине 1941 г. разведорганы японского флота продолжали концентрироваться на сборе информации о Вооруженных силах Великобритании и США. Непосредственно в Соединенных Штатах военно-морская разведка к июню 1941 г. располагала примерно 40 сотрудниками под легальным прикрытием: 3 офицера в аппарате ВМАТ, 3 языковых офицера в Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сиэтле, 4 офицера-студента в различных американских вузах, 18 офицеров и гражданских специалистов военно-морского инспектората в Нью-Йорке, 12 технических работников. Еще один разведаппарат действовал под прикрытием консульства в Гонолулу. С позиций стран Северной, Южной Америки и Европы информация по США и Великобритании поступала в Токио от военно-морских атташатов при японских посольствах в Мексике, Канаде, Аргентине, Бразилии, Великобритании, Испании, Турции, Швеции, Нидерландах. Большой объем сведений МГШ получал по линии судовой агентурной и радиоразведки, а также от дипломатических миссий[215].

Благодаря отлаженной работе добывающего аппарата, уже 25 февраля 1941 г. МГШ Японии подготовил «Материалы оценки разведывательной информации», в которых на основании данных 1-го и 3-го управлений среди прочего рассмотрел уровень боеготовности корабельного состава и морской авиации ВМФ США, проводимые им работы по ремонту и модернизации боевых кораблей, состояние американской авиационной, судостроительной промышленности и ход реализации судостроительной программы ВМС и торгового флота. Особое внимание в материалах было уделено осуществляемым и спланированным до апреля мероприятиям Вашингтона по усилению обороны Филиппин, составу дислоцированной там группировки его сухопутных войск и Азиатского флота, а также состоянию и модернизации английской армии, авиации и ВМС в Британской Малайи и Индии[216].

Разведывательная деятельность МГШ Японии на советском направлении в это же время велась в значительно меньшем масштабе.

ВМАТ при японском посольстве в Москве осуществлял сбор информации о советском ВМФ в целом и о Черноморском, Балтийском и Северном флотах в частности, координируя свою деятельность с немецким ВМАТ Норбертом фон Баумбахом. Его аппарат состоял из военно-морского атташе, помощника атташе и 2 технических сотрудников[217]. Параллельную разведку по Черноморскому флоту вел ВМАТ при японском посольстве в Турции, также аккредитованный в Болгарии и Румынии. ВМАТ в Берлине отвечал за обмен разведывательной информацией по СССР с абвером.

ТОФ был главным объектом разведывательных устремлений резидентуры МГШ в Сэйсине, которая имела агентурные и технические возможности для наблюдения за пунктами базирования флота на юге Приморья. Непосредственно во Владивостоке информацию в интересах МГШ собирало генеральное консульство. Эти сведения дополняли доклады сотрудников японских дипмиссий в Охе, Александровске-Сахалинском и Петропавловске-Камчатском, а также донесения от агентуры среди работников японских рыбоперерабатывающих предприятий на Камчатке и до 1944 г. – нефтяных и угольных концессий на севере Сахалина.

Кроме того, круглосуточным перехватом радиообмена органов военного управления, кораблей и авиации ТОФ занимались 3 РРП в Накаходзё, Сибата и Кайбуне, передававшие нерасшифрованные телеграммы в особое отделение МГШ.

В дополнение к ним разведку по Амурской флотилии вели харбинская резидентура МГШ и ВМАТ при японском посольстве в Синьцзине, задействовавшие для этого возможности маньчжурской Сунгарийской речной флотилии. Взаимодействие разведывательных органов Корейской, Квантунской армий и МГШ в Корее координировала сеульская миссия.

Хотя основное внимание японского флота в первой половине 1941 г. было сосредоточено на подготовке к возможным боевым действиям против Великобритании и США, определенный интерес для него представляли состояние советско-германских отношений и оценка вероятности возникновения войны между СССР и Третьим рейхом.

В конце января 1941 г. ВМАТ в СССР капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи после возвращения из Берлина сообщил в беседе с начальником отдела внешних сношений НКВМФ капитаном 2-го ранга Е. А. Зайцевым о том, что цель Германии – движение на восток, где война начнется, как только она закончит сосредоточение войск. По данным Ямагути, рейх уже имел в Румынии 200 000 военнослужащих, и их переброска туда продолжалась. Далее атташе указал, что главное направление движения германских войск будет через Болгарию на Босфор и Дарданеллы, а дальше трудно сказать, так как может произойти столкновение между Берлином и Москвой[218].

16 июня 1941 г. Ямагути доложил в Токио свою оценку состояния советско-германских отношений. По его мнению, у СССР не было никаких шансов на победу против сухопутных войск и ВВС Германии, и, хотя он всеми силами старался избежать войны, отношения между двумя странами становились все более и более напряженными либо имелась высокая вероятность возникновения пограничных инцидентов. Впрочем, Ямагути считал, что это необязательно должно было привести к войне[219].

Сразу же после нацистского нападения 22 июня 1941 г. 3-е управление МГШ представило доклад «Мнение о вероятном развитии германо-советской войны и международной обстановки, и требуемых в связи с этим мерах». По оценке его составителей, хотя Германия не считала выгодным ведение боевых действий сразу на 2 фронта, к началу войны ее подтолкнули реорганизация РККА, которая началась осенью 1940 г. и ослабила ее к лету 1941 г., а также уверенность немецкого руководства в своих силах, проистекавшая из его прежних военных успехов.

Авторы доклада видели 2 варианта развития боевых действий: первый – Германия за короткое время (примерно 2 месяца) добьется решающих военных успехов, а СССР перейдет в состояние распада, временной недееспособности и, скорее всего, сохранит за собой территории только до Волги; второй – Советский Союз будет храбро сражаться и упорно обороняться в глубине страны, а Сталин сохранит свою власть. При этом РУ МГШ полагало, что возможны в равной степени оба варианта.

Касаясь действий советской стороны, сотрудники военно-морской разведки считали, что СССР приложит максимум усилий к переброске на запад части своей группировки войск на Дальнем Востоке, особенно боевой авиации. Оставшиеся войска будут сохранять боеспособность на уровне, достаточном для успешного ведения обороны. ТОФ, по мнению РУ МГШ, останется в том виде, в каком он был на момент начала войны.

Относительно советско-японских отношений в докладе делался вывод, что Москва будет придерживаться политики умиротворения Токио, не станет провоцировать его нейтралитет и, вероятно, прекратит оказание помощи Китаю.

Разведуправление предлагало воздержаться от вступления в войну с Советским Союзом, придерживаться прогерманского нейтралитета и как можно быстрее завершить все необходимые приготовления для адекватного реагирования на изменение обстановки. Впрочем, хотя документ недвусмысленно говорил о необходимости готовиться к боевым действиям на юге, его составители отметили, что «при удачном стечении обстоятельств следует реквизировать Приморье и Северный Сахалин»[220].

Подтверждением выводов военно-морской разведки о стремлении СССР избежать войны с Японией и сохранении достаточного количества сил на Дальнем Востоке на случай внезапного нападения стал направленный 25 июня в МИД, а из него в МГШ доклад генконсульства во Владивостоке об обстановке в порту за 22–25-е число. В документе подчеркивалось отсутствие значительных изменений в отношении советских властей к Японии, численности гарнизона и положении дел в городе. По наблюдениям сотрудников дипмиссии, 24 июня боевые корабли ТОФ вышли в море для участия в маневрах, однако на следующий день часть из них – 1 легкий крейсер, 4 эсминца, 10–20 ПЛ, 1 минный заградитель, 1 плавбаза ПЛ и 5 вспомогательных судов – вернулась во Владивосток для постановки на текущий ремонт[221].

В соответствии с рекомендациями РУ МГШ от 22 июня командование флота заняло сдержанную позицию на состоявшемся 25–28 июня координационном совещании правительства и Ставки относительно участия Японии в войне против СССР. Военно-морской министр адмирал Оикава Косиро, в частности, заявил, что флот уверен в своих силах в случае войны только с США и Великобританией, но выразил опасение по поводу одновременных боевых действий против США, Великобритании и СССР. Министр полагал, что развертывание на советском Дальнем Востоке американских военно-морских и авиационных баз, радиолокационных станций (РЛС), перевод подводных лодок из Владивостока в Соединенные Штаты поставят под угрозу проведение империей морских операций, поэтому высказался против нанесения удара по СССР и за подготовку к продвижению на юг[222].

Итогом дискуссии членов координационного совещания стало принятие 28 июня компромиссной «Программы национальной политики империи в соответствии с изменениями обстановки», которая 2 июля 1941 г. была одобрена императором. В ней первоочередными задачами государства определялась подготовка к продвижению на юг Французского Индокитая и в Таиланд, а также осуществление приготовлений к возможной войне с США и Великобританией. Относительно СССР «Программа» предусматривала следование духу Тройственного пакта, невмешательство в советско-германскую войны, тайную подготовку к военным операциям против Советского Союза и применение силы для окончательного разрешения «северной проблемы» при удачном развитии боевых действий для Третьего рейха[223].

Хотя флот был всецело поглощен планированием операций против США, Великобритании, Нидерландов и Китая, в связи с решением тайно готовиться к возможному выступлению против СССР ему пришлось присоединиться к развернувшейся с 7 июля 1941 г. подготовке Квантунской армии к войне на севере. В основу ее плана боевых действий «Кантокуэн» лег оперативный план Генштаба на 1941 г., в котором перед флотом стояли задачи уничтожения силами морской авиации во взаимодействии с армейскими авиачастями советских ВВС в Уссурийском крае, обеспечения безопасности морских перевозок из метрополии и Китая в Маньчжурию, а после разгрома группировки войск ДВФ в Приморье – совместного с армией захвата Владивостока, Охи, Николаевска-на-Амуре, Советской Гавани и Камчатки[224].

В рамках подготовки к нападению на Советский Союз РУ МГШ стремилось получить максимально подробную информацию о состоянии ТОФ. 3 июля 1941 г. генконсульство во Владивостоке направило в Токио очередной доклад о его деятельности, который был передан в военно-морскую разведку. Сотрудники дипмиссии отмечали, что часть базировавшихся на Владивосток ПЛ типа «Л» и «Щ» находилась в море, а оставшиеся в порту субмарины, дивизионы сторожевых кораблей, торпедных катеров, минных заградителей, тральщиков и т. д. совместно с бомбардировочной и истребительной авиацией участвовали во втором этапе начавшихся в июне учений ТОФ. Однако, по мнению генконсульства, учениям сильно мешало то обстоятельство, что многие боевые корабли находились в текущем ремонте[225].

С учетом этой и другой информации для участия в возможной войне против СССР 25 июля 1941 г. был образован 5-й флот во главе с вице-адмиралом Хосогая Босиро, имевший задачу в соответствии с оперативным планом на 1941 г. «в начальный период в кратчайшие сроки уничтожить корабельную группировку и военно-воздушные силы противника в Приморье и на юге Уссурийского края, и совместно с сухопутными войсками захватить Владивосток». Уничтожение советского флота и авиации на Северном Сахалине и Камчатке с их последующей оккупацией возлагалось на часть сил Объединенного флота, в то время как охрана морских перевозок через проливы Цугару, Лаперуза и Корейский пролив, а также ПВО метрополии были поручены командованию военно-морских районов[226].

Для решения поставленной задачи в состав 5-го флота вошли 2 легких крейсера «Тама» и «Кисо», гидроавиатранспорт «Кимикава-мару», 2 миноносца «Хато» и «Саги». Организацией и руководством разведывательной деятельностью против СССР в штабе 5-го флота занимались назначенные 25 июля опытные сотрудники советского направления РУ МГШ капитан 2-го ранга Эгути Ходзуми и капитан 3-го ранга Кусуми Тадао, в помощь которым к флотскому командованию был прикомандирован специально призванный из запаса капитан 1-го ранга Накадзима Киёнобу. Кроме того, осенью командирами «Тама» и «Кисо» были назначены бывший ВМАТ в СССР капитан 1-го ранга Кавабата Масахару и будущий начальник РУ МГШ капитан 1-го ранга Оно Такэдзи. До 2 октября 5-й флот находился в Майдзуру и занимался подготовкой к нападению на СССР, но после принятия руководством Японии решения о начале войны с США 4 ноября был переподчинен Объединенному флоту и получил задачу вести разведку на пути следования Авианосного ударного соединения (1-го воздушного флота) к ВМБ Пёрл-Харбор и прикрывать его возвращение[227].

Интересно отметить, что боевой состав японского 5-го флота был значительно меньше советского ТОФ, который встретил Великую Отечественную войну, насчитывая по списку 117 258 военнослужащих и имея 2 лидера, 7 эсминцев, 6 сторожевых кораблей, 6 минных заградителей, 17 тральщиков, 133 торпедных катера, 19 малых охотников и 85 ПЛ. ВВС ТОФ насчитывали 750 боевых самолетов (бомбардировщиков, истребителей и разведчиков), из которых исправным был 621. Еще 104 боевых самолета имелись в составе ВВС Амурской флотилии, однако готовыми к применению были 68. Таким образом, советская морская авиация на Дальнем Востоке располагала только 689 боеготовыми самолетами[228]. Поэтому при необходимости 5-й флот усиливался кораблями ВМБ Чинхэ и Оминато военно-морского района Майдзуру (9 эсминцев, 3 сторожевых корабля, 18 тральщиков), а также авиацией 1-го и 11-го воздушных флотов[229].

В период подготовки к нападению на советский Дальний Восток военно-морская разведка Японии внимательно наблюдала за ходом боев на Восточном фронте, стремясь оценить шансы Третьего рейха на успех и возможности СССР по сопротивлению. Большой объем информации по этим вопросам 3-е управление МГШ получало непосредственно из Москвы от ВМАТ капитана 1-го ранга Ямагути Сутэдзи.

19 июля 1941 г. он доложил в Токио о том, что после захвата Смоленска находившиеся на том направлении советские войска утратили способность к нанесению контрудара и перешли к обороне, его падение произвело огромное впечатление на городское население, а в крупных городах началась третья волна мобилизации[230]. Однако уже 11 августа Ямагути писал начальнику 1-го отдела Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства капитану 1-го ранга Такада Тоситанэ: «По имеющимся сведениям, германская сторона начала войну с расчетом на захват Москвы через две недели и полный разгром Советского Союза через два месяца. Если война действительно начата на основе таких стратегических установок, то она, вне всякого сомнения, кончится провалом и в будущем можно ожидать чрезвычайно грозной ситуации».

Подводя итоги летних боев на советско-германском фронте, атташе докладывал в сентябре в МГШ: «Успехи германских войск громадны, но пока не удалось осуществить план окружения и уничтожения… Если только не удастся добиться стремительной победы под Ленинградом и Харьковом или у Ильменя, взять Москву до наступления зимы будет невозможно». Он также предполагал, что зимой на Северо-Западном и Западном фронтах «немцы остановят свое наступление (продвижение) и будут придерживаться позиционной войны»[231].

В октябре 1941 г. Ямагути информировал Токио: «При нынешних условиях, когда Москву решено отстаивать любой ценой, когда там находятся все главные члены правительства, вопрос о мире можно будет поставить только в том случае, если советское правительство приобретет характер нулевой власти, но пока что никаких симптомов не видно»[232].

Спланированное нападение на Советский Союз прямо противоречило стремительно изменявшейся обстановке на юге и состоянию японо-американских отношений, которые летом 1941 г. последовательно ухудшались. После того как 22 июля было заключено соглашение между Токио и Вишистской Францией о совместной обороне Французского Индокитая, позволившее императорской армии начать три дня спустя оккупацию его юга, президент США Ф. Рузвельт 26 июля заморозил японские активы и ввел эмбарго на экспорт в Японию с 1 августа американских товаров, включая нефть и нефтепродукты. А это означало смертельный удар для практически полностью зависящей от американской нефти японской экономики.

С учетом данного обстоятельства, а также успешного сопротивления СССР нацистской агрессии и сохранявшейся боеспособности советских войск за Байкалом 3 сентября 1941 г. координационное совещание правительства и Ставки приняло «Программу осуществления национальной политики империи», которая трое суток спустя была одобрена императором. В ней главной задачей империи определялось завершение к концу октября подготовки к войне с Соединенными Штатами, Великобританией и Нидерландами на случай провала переговоров с американским и английским правительствами о возобновлении поставок Японии нефти, о невмешательстве Вашингтона и Лондона в японо-китайскую войну и об отказе от помощи Чан Кайши. В отношении СССР руководство Японии считало целесообразным придерживаться политики избегания военного конфликта, если Москва будет следовать духу пакта о нейтралитете. При этом в «Программе» особо подчеркивалась необходимость всеми силами препятствовать формированию объединенного фронта США и СССР против Японии[233].

Эти задачи были закреплены в решениях координационного совещания 23–30 октября 1941 г. о необходимости объявления войны США до конца декабря из-за отсутствия перспектив в японо-американских переговорах и о важности избегания столкновения с СССР. При этом совещание исходило из большой вероятности втягивания Вашингтоном Москвы в войну с Японией в открытой форме либо путем предоставления ее баз на Дальнем Востоке американской авиации и подводному флоту. Окончательное решение о войне с США было принято на совещаниях правительства и Ставки в присутствии императора 5 ноября и 1 декабря, в ходе которых был утвержден план боевых действий[234].

Целью совместных операций армии и флота являлось уничтожение военных баз США и Великобритании в Восточной Азии, захват Филиппин, Британской Малайи, о. Гуам, Уэйк, Ява, Суматра, Борнео, Целебес, голландской части о. Тимор, Гонконга, Бирмы, Таиланда, архипелага Бисмарка. Действия межвидовой группировки должны были начаться с высадки передовой группы в Британской Малайе и с внезапного удара с воздуха по Филиппинам и Пёрл-Харбору.

Согласно разработанному МГШ плану, операции флота делились на 2 этапа. На первом этапе 1-й воздушный флот должен был внезапным ударом уничтожить главные силы ВМФ США на Гавайях. Решением задач в его интересах – уточнение боевого состава американских ВМС на базе в Пёрл-Харборе, поддержка действий Авианосного ударного соединения, нарушение морских сообщений между Северной Америкой и Гавайями – должен был заниматься 6-й (подводный) флот, а прикрывать японские авианосцы и поддерживать готовность к операциям против СССР – 5-й. На 2-й и 3-й флоты возлагалось обеспечение боевых действий армии по захвату Филиппин и о. Ява. Южный экспедиционный флот решал ту же задачу в отношении Британской Малайи, островов Борнео и Целебес. Боевые действия по захвату Гуама, архипелага Бисмарка и Уэйка обеспечивал 4-й флот, в то время как 2-й Китайский экспедиционный флот Китайского флота отвечал за захват Гонконга. 11-му воздушному флоту предстояло во взаимодействии с армейской авиацией наносить удары по важнейшим районам Филиппин и Британской Малайи. В резерве верховного командования ВМФ Японии оставались 1-й флот Объединенного флота и основные силы Китайского флота.

На втором этапе 1-й воздушный и 2-й флоты должны были немедленно перебазироваться в собственно Японию, пополнить запасы и подготовиться к сражению с флотом противника. 3-му флоту предстояло нести дозорную службу в районе Филиппин, Голландской Ост-Индии, Южному экспедиционному флоту – в районе Сингапура и Суматры. Подводные лодки 6-го флота должны были нарушать судоходство вдоль западного побережья США, тыловые коммуникации Гавайских островов, а также американские и английские сообщения с Индией и Австралией. В случае выдвижения американского флота японские ПЛ и морская авиация наземного базирования получали задачу первыми атаковать противника, после чего Объединенный флот должен был разгромить его в решающем сражении. Задачи других флотов оставались прежними[235].

В части, касавшейся боевых действий против СССР, оперативный план МГШ от 3 ноября 1941 г. предусматривал на случай возникновения советско-японской войны в ходе реализации первого этапа операций императорского ВМФ против США, Великобритании, Нидерландов и Китая организовать оборону силами 5-го флота и войск в метрополии, обеспечить безопасность морских перевозок вдоль побережья Японского архипелага и прикрыть от воздушного нападения важнейшие районы страны. Организация противолодочной и противовоздушной обороны возлагалась на командования ВМР Йокосука, Курэ, Сасэбо и Майдзуру. Затем, в зависимости от хода операций на южном направлении и против ВМФ США, планировалось подключить к ведению наступательных действий против СССР легкие силы флота и часть морской авиации.

Если же советско-японская война начиналась после завершения первого этапа, то предусматривалось переброшенными главными силами 5-го флота и частью легких сил как можно быстрее уничтожить ТОФ, установив контроль над прибрежными водами советского Дальнего Востока, и одновременно во взаимодействии с сухопутными войсками разгромить ВВС противника в Приморье и Южно-Уссурийском крае, а также захватить Владивосток. Часть сил Объединенного флота должна была уничтожить советскую корабельную и авиационную группировки на Северном Сахалине и на Камчатке и во взаимодействии с сухопутными войсками захватить там важнейшие районы[236].

Эти положения легли в основу оперативного приказа главнокомандующего Объединенным флотом № 1 от 5 ноября 1941 г. об операциях против США, Великобритании и Нидерландов. Из него вытекало, что Японию беспокоили перспектива возникновения войны с Советским Союзом до завершения первого этапа боевых действий на юге и угроза его сближения с США.

Данная обеспокоенность основывалась на достаточно точном знании советского военно-морского потенциала на Дальнем Востоке: по информации МГШ Японии на 1 декабря 1941 г., ТОФ располагал 2 легкими крейсерами (лидерами эсминцев), 12 эсминцами, 6 сторожевыми кораблями, 104 ПЛ, 5 минными заградителями, 19 тральщиками, около 100 торпедных катеров и 9 ледоколами. Из имевшихся на Дальнем Востоке 1400 боевых самолетов 350 принадлежали ТОФ, а еще около 100 являлись дальними бомбардировщиками[237]. Как сообщало владивостокское генконсульство еще 4 сентября, часть ПЛ, вероятно, находилась в позиционных районах, поскольку сотрудники миссии в основном наблюдали субмарины типа «Щ», иногда «С» и «М», но не «Л»[238].

Оценки флотской разведки были более-менее точными. На тот момент ТОФ имел 2 лидера, 12 эсминцев, включая «Разумный», «Ретивый», «Решительный», «Разъяренный» и «Ревностный», переданные флоту заводами № 199 и № 202 в августе – ноябре 1941 г., 7 сторожевых кораблей, 92 ПЛ, 9 из которых вошли в его боевой состав после начала войны, 8 минных заградителей (японцы не знали о принятии в состав флота в июле «Охотска», «Томска» и «Теодора Нетте»), 27 тральщиков, 10 из которых были приняты от гражданского флота летом, и 141 торпедный катер[239]. С другой стороны, численность морской авиации в оценках разведки была занижена в 2 раза.

Поэтому после начала войны на Тихом океане одна из главных задач 5-го флота была сформулирована Ставкой следующим образом: «Тесно взаимодействуя со всеми разведорганами, всеми методами и средствами собирать максимально подробную информацию об обстановке на советском Дальнем Востоке и принимать строгие меры предосторожности в отношении СССР»[240]. Аналогичный приказ получил резидент МГШ в Сэйсине Минодзума.

Соответствующие распоряжения были отданы и командованиям ВМР Майдзуру, районов морской охраны Оминато и Чинхэ, которым приказом флотского управления Ставки от 1 декабря вменялось «принять меры предосторожности в отношении СССР». В тот же день командующий районом морской охраны Оминато поставил следующие задачи подчиненным частям: «Используя агентурную разведку, пеленгацию и радиоперехват вражеских [американских и английских] сообщений, прилагать усилия к получению информации о действиях противника [США и Великобритании] на Камчатке и Северном Сахалине. По обстановке выделять корабли и авиацию, а также использовать находящиеся в тех районах гражданские суда для сбора сведений об использовании противником [советского] морского побережья, и об активности советских боевых кораблей и самолетов»[241].

В связи с началом боевых действий 8 декабря командующий ВМР Майдзуру вице-адмирал Кобаяси Соносукэ издал приказ о задачах подчиненных ему частей и сил флота. В части, касавшейся СССР, он гласил: «Хотя обстановка на советско-германском фронте находится практически в мертвой точке, действия Советского Союза в отношении Японии предсказать нельзя. Выставленные им плавающие мины разнесены по всей акватории Японского моря и уже дрейфуют в зоне ответственности данного военно-морского района и в Сангарском проливе, что создает угрозу нашему морскому сообщению <…> Военно-морской район Майдзуру <…> во взаимодействии с Объединенным флотом и совместно с районами морской охраны Чинхэ и Оминато отвечает за предотвращение угрозы со стороны СССР <…> В случае обнаружения советских боевых кораблей и самолетов <…>, если авиация будет демонстрировать враждебные намерения, решительно ее сбивать»[242].

Этим же приказом Кобаяси поставил перед командиром подчиненного радиоотряда задачу организовать сбор информации о действиях советских кораблей и морской авиации путем пеленгования и перехвата их радиообмена[243]. Приказом командующего районом морской охраны Чинхэ от 19 декабря 1941 г. командир пункта базирования в Расине должен был задействовать специальные разведывательные корабли и рыболовные суда из северокорейских портов «для выявления признаков использования противником побережья в черте Владивостока, а также для внимательного наблюдения за действиями российского Тихоокеанского флота и авиации», а командир радиоотряда в Расине – организовать через подчиненный пункт в Кайбуне обнаружение боевых кораблей и самолетов ТОФ[244].

Большой объем информации о действиях советских ВМС на Дальневосточном театре и намерениях СССР в отношении Японии согласно поставленным задачам МГШ получал от резидентуры в Сэйсине, которая располагала относительно скромными штатами: приказом начальника МГШ от 15 декабря 1940 г. Минодзума подчинялись 1 внештатный сотрудник-помощник из числа офицеров, 1 прикомандированный мичман и 5 прикомандированных старшин и матросов. Сама резидентура с декабря 1941 г. размещалась в помещении таможенного отделения[245].

13 декабря 1941 г. Минодзума доложил о том, что советская авиация на Дальнем Востоке не демонстрирует признаков подготовки к нападению на Японию и Маньчжоу-Го и с 12 декабря обстановка постепенно возвращается к той, что была до начала войны с США. Однако 24 декабря он проинформировал командование района морской обороны Чинхэ о прибытии во Владивосток под видом членов экипажа торгового судна 2 американских морских офицеров с целью инспекции бригад подводных лодок ТОФ[246]. 3 января 1942 г. Минодзума сообщил начальникам РУ МГШ, Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства и командиру района морской обороны Чинхэ содержание доклада командующего ТОФ наркому ВМФ о подготовке флота к боевым действиям, сосредоточении его подводных сил во Владивостоке и усилении контроля за работой прибрежных маяков. «По моим наблюдениям, подводных лодок во Владивостоке сосредоточено мало, скорее, они рассредоточены и дислоцируются главным образом в пунктах базирования на севере», – уточнял резидент[247].

Впрочем, уже 9 января Минодзума направил начальникам РУ МГШ, Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства и начальнику штаба района морской охраны Чинхэ доклад о том, что находящиеся во Владивостоке английские и американские военные представители так и не получили согласие советской стороны на использование ее аэродромов, хотя не преминул добавить, что активно циркулирует информация о готовящемся на март – апрель нападении СССР на Японию, а 18 января сообщил тем же адресатам об оборонительном характере приготовлений ТОФ: «По имеющейся информации, для установки минных заграждений в прибрежных советских водах в ожидании весеннего ледохода во Владивостоке спешно организовано производство морских мин.

Для отражения внезапного японского нападения усилен контроль за работой прибрежных маяков, в наиболее важных районах размещены воинские подразделения, в пунктах базирования подводных сил флота решено поднять в воздух аэростаты и установить морские боновые заграждения»[248].

Важнейшим признаком подготовки к нападению на Японию являлось усиление деятельности морской авиации ТОФ из-за того, что состоявшие на ее вооружении дальние бомбардировщики могли нанести существенный ущерб метрополии, о чем 6 февраля 1942 г. нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов докладывал И. В. Сталину: «С наших аэродромов, расположенных в районе Владивостока, используя метеорологические условия, темное время суток и т. д., возможно использовать наши дальние бомбардировщики (ДБ-3ф), радиус действия которых перекрывает основные политические и промышленные центры японских островов (Токио, Йокосука, Осака, Кобе, Киото, Модзи)»[249].

Основной поток сведений по этому вопросу поступал в Токио от радиоразведки японского флота, которая вела непрерывное наблюдение за активностью советских ВВС: 14 января 1942 г. командир радиоотряда в Расине доложил в вышестоящий штаб перехваченную РРП в Кайбуне информацию о вылете советской боевой авиации в акваторию Японского моря и осуществляемой пунктом пеленгации ее полета. Благодаря хорошо поставленной работе радиоразведывательных пунктов, в феврале 1942 г. командование ВМР Майдзуру пришло к заключению, что не было признаков существенной активизации деятельности авиации ТОФ и следования СССР в русле антияпонской политики США и Великобритании[250].

Кроме радиоразведки для сбора информации флот привлекал разведывательную авиацию: по приказу командира Северного соединения (он же командующий 5-м флотом) 24 января 1942 г. вылетевшие с гидроавиатранспорта «Кимикава-мару» самолеты произвели разведку Авачинской бухты, где наблюдали на рейде только 6 советских транспортных судов, а 23 февраля вице-адмирал Хосогая Босиро доложил командующему Объединенным флотом, военно-морскому министру и начальнику МГШ о результатах авиаразведки района северо-восточнее бухты Ольга в Приморье, в ходе которой там были обнаружены казармы, но не выявлены аэродром и ангары[251]. Данные авиаразведки компенсировали дефицит информации, возникший в результате неспособности агентуры разведорганов армии и флота проникнуть в закрытые районы Приморского края, а также отсутствия в Петропавловске-Камчатском зимой сотрудников японского консульства (кроме упоминавшейся ранее супружеской пары Такэмацу).

Несмотря на успешное проведение операций на юге, военно-политическое руководство Японии держало в уме на рубеже 1941–1942 гг. возможность начала боевых действий против СССР на Дальнем Востоке, за что больше всего ратовала армия. Основными предпосылками к выступлению на севере, по его мнению, являлись значительное ослабление советской группировки войск за Байкалом, решительные успехи немецкой армии на Восточном фронте и утрата правительством И. В. Сталина доверия у населения.

Хотя основной поток информации о военно-политической обстановке в Советском Союзе поступал в Токио по линии органов военной разведки, свою лепту в освещение этого вопроса вносил и ВМАТ при японском посольстве в Куйбышеве (Самаре), эвакуированный туда в октябре 1941 г. Оценивая в декабре результаты зимнего наступления немецкой армии, в ходе которого «она понесла большие потери, отразившиеся на ее воинском духе», Ямагути делал вывод, что «отступающая в зимних условиях немецкая армия несет в боях большой урон, и вермахт уже не тот, каким он был 22 июня 1941 года». Также военно-морской атташе дал отрицательное заключение о возможности продвижения немецких войск зимой 1941 г. на Кавказ[252].

Суммировав информацию всех разведорганов, 10 января 1942 г. координационное совещание правительства и Ставки рекомендовало в представленном императору докладе «О неотложной политике в соответствии со складывающейся обстановкой» поддерживать мирные отношения между Японией и СССР, не допускать укрепления связей Советского Союза с США и Великобританией, а по возможности спровоцировать их разрыв[253]. Таким образом, руководство Японии подтвердило приверженность курсу в отношении нашей страны, который был определен координационным совещанием 3 сентября 1941 г. в «Программе осуществления национальной политики империи».

К вопросу о позиции в отношении СССР японское руководство вернулось в марте 1942 г., когда координационное совещание пришло в своей «Оценке ситуации в мире» к выводу о том, что Советский Союз уделяет самое серьезное внимание укреплению союза с США и Великобританией и, хотя на тот момент у него не было намерений начинать войну с Японией, но под влиянием Вашингтона и Лондона, особенно в случае благоприятного хода боевых действий на советско-германском фронте весной и ослабления военной мощи империи, Москва выступит против Токио, либо предоставит американцам свои базы на Дальнем Востоке для нанесения внезапного удара по метрополии, если посчитает, что японцы собираются применить силу[254].

Поэтому в представленном спустя неделю, 13 марта, совместном докладе императору «Об общих принципах дальнейшего руководства войной» премьер-министр, начальники Генерального и Морского генерального штабов высказались за использование всех мер, чтобы избежать возникновения войны с Советским Союзом в ходе проведения операций на юге, а также за воспрепятствование укреплению советско-британских и советско-американских отношений и приложение усилий к их разрыву. В то же время военно-политическое руководство Японии подчеркивало необходимость продолжать подготовку Вооруженных сил к боевым действиям против СССР с целью достижения быстрой и решительной победы без привязки к конкретной дате[255].

Рекомендованный курс был утвержден императором, и 18 марта 1942 г. старший офицер 7-го отдела РУ МГШ капитан 2-го ранга Усуи Ёсиро проинформировал Ямагути о том, что «в наших центральных инстанциях пришли к единодушному решению – все силы обратить на закрепление позиций на Юге, а в отношении Севера – выдерживать до конца пассивную линию»[256].

К этому моменту японские Вооруженные силы успешно решили задачу первого этапа наступательной операции на юге – взяли под контроль Британскую Малайю, Голландскую Ост-Индию, Таиланд, острова Гуам и Уэйк, большую часть Бирмы и Филиппин. Главнокомандующий Объединенным флотом адмирал Ямамото Исороку считал, что на втором этапе необходимо как можно быстрее вступить в решающее сражение с ВМФ США, нанести ему поражение, укрепить положение Японии и ждать благоприятного для нее развития международной обстановки. Еще в январе 1942 г. штабом Объединенного флота был разработан план захвата атолла Мидуэй, островов Джонстон, Пальмира с последующей оккупацией Гавайев и одновременным уничтожением американских ВМС в решающем сражении.

Эта разработка была утверждена начальником МГШ 15 апреля 1942 г. в виде «Оперативного плана императорского военно-морского флота на второй этап войны в Великой Восточной Азии». Его целями определялись уничтожение базирующихся в Тихом и Индийском океанах военно-морских и военно-воздушных сил противника, одновременный захват стратегических территорий, укрепление и утверждение несокрушимого стратегического положения империи, дабы принудить Великобританию к капитуляции и сломить волю США к сопротивлению. Для этого планировалось уничтожить английский флот в Индийском океане, в зависимости от обстановки захватить Цейлон (Шри-Ланку), совместно с армией оккупировать острова Фиджи, Самоа и Новую Каледонию, принудить к капитуляции Австралию, внезапными атаками или наступательными операциями против военных баз США на Тихом океане попытаться ослабить ВМС и ВВС противника, а после завершения боевых действий в Индийском океане и на Австралийском континенте спровоцировать главные силы объединенного англо-американского флота на решающее сражение, в котором их разгромить. Ключевыми операциями второго этапа должны были стать захват атолла Мидуэй и Алеутских островов.

На следующий день этот план был доведен до командующих Объединенным и Китайским флотами директивой флотского управления Ставки № 85. В части, касавшейся оперативных приготовлений против СССР, фактически были продублированы положения прошлогоднего приказа главнокомандующего Объединенным флотом № 1. В директиве, в частности, подчеркивалась необходимость избегать возникновения войны с Советским Союзом до момента окончания боевых действий против США[257].

Следует отметить, что после начала войны на Тихом океане в декабре 1941 г. командование ВМФ Японии стремилось привести организацию своей разведки в соответствии с реалиями складывающейся оперативной обстановки.

Так, в связи с депортацией в 1941–1942 гг. всех легальных резидентов МГШ и сотрудников ВМАТ при японских посольствах в Великобритании, США, Канаде, Мексике и Бразилии, в связи с чем объем разведывательной информации о флотах основных противников резко уменьшился, с 1942 г. началось сокращение штатной и списочной численностей центрального аппарата 3-го управления: если на 30 мая 1941 г. в штатах военно-морской разведки без учета сотрудников ВМАТ должны были работать 29 офицеров, то на 1 августа 1942 г. – уже 27, а на 15 июля 1945 г. – 17. При этом реальная (списочная) численность сотрудников была еще меньше. Это было вызвано тем, что основная доля получаемой информации о флотах противников, включая советский, приходилась на органы радиоразведки и криптоанализа: в конце войны особое отделение МГШ и подчиненные ему РРП насчитывали в общей сложности до 4000 сотрудников[258].

Таблица 3. Штатная численность центрального аппарата 3-го управления МГШ на август 1942 г. (в скобках – списочная численность)[259]

Так как в 1941–1945 гг. численность Разведуправления с учетом сотрудников ВМАТ сократилась вдвое, за сбор и обработку информации по СССР в центральном аппарате на 15 июля 1945 г. отвечали только начальник 7-го отдела капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи, его старший офицер капитан 2-го ранга Окадзаки Дзэнкити и по совместительству капитан 1-го ранга Цукуда Осаму[260].

В ходе войны на уровне стратегической разведки основными источниками информации Разведуправления об иностранных флотах, включая советский, выступали: доклады ВМАТ и миссий в Германии, Испании, Португалии, Швеции, Швейцарии и СССР; донесения резидентов в Шанхае, Нанкине, Пекине, Ханькоу, Амой (Сямынь), Рёдзюне и других городах, которые в вопросах организации военно-морской службы подчинялись командованиям соответствующих флотов (баз), а в сборе разведывательных данных – 3-му управлению; зарубежные печатные издания и радиовещание, особенно на средних волнах; документы противника, многие из которых были обнаружены в сбитых американских бомбардировщиках; показания военнопленных[261].

Оперативная разведка была представлена разведывательными органами флотов. Как правило, в штабе каждого флота за сбор, обработку и оценку разведывательной информации отвечал начальник службы связи, которому подчинялся офицер в звании «лейтенант» или «капитан-лейтенант», фактически занимавшийся организацией разведывательной деятельности. Кроме него в штат разведслужбы входили еще 2–3 младших офицера и 16–17 старшин и мичманов. Разведотдел штаба флота обрабатывал всю поступавшую из нижестоящих штабов разведывательную информацию и готовил на ее основе оценку боевого состава, перемещений и намерений противника, которая затем рассылалась Оперативному управлению МГШ, командованию Объединенного флота и штабам подчиненных соединений. Основными источниками информации являлись доклады пилотов разведывательной авиации и перехваты радиообмена противника, однако из-за отсутствия в органах оперативной разведки штатных криптоаналитиков нерасшифрованные радиограммы пересылались флотами в особое отделение МГШ[262].

Насущной проблемой 3-го управления и разведорганов флотов являлось отсутствие специализированного учебного заведения по подготовке кадров разведчиков. Поскольку Военно-морской штабной колледж не занимался этим, то, как вспоминал начальник американского отделения 5-го отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Санэмацу Юдзуру, каждое подразделение центрального аппарата самостоятельно готовило для себя персонал: его усилиями, например, на краткосрочных курсах при отделе было обучено примерно 60 офицеров запаса, владевших английским языком и определенными знаниями о США, которые затем призывались на службу в разведку в качестве внештатных сотрудников[263].

Залогом успешной работы флотской разведки в годы Второй Мировой войны оставалось ее тесное взаимодействие с разведывательными органами армии и Министерством иностранных дел.

Касаясь обмена информацией между Разведуправлениями МГШ и ГШ, начальник японской военно-морской разведки контр-адмирал Оно Такэдзи (1944–1945) после войны показал на допросе у американцев, что раз в неделю он планово встречался со своим армейским коллегой генерал-майором Арисуэ Сэйдзо и они делились друг с другом необходимыми для оценки оперативной обстановки сведениями. Хотя по линии МИД личные контакты у Оно отсутствовали, дипломатическое ведомство периодически передавало ему в письменном виде интересующую флот развединформацию[264]. О тесном взаимодействии разведорганов армии, флота и МИД по СССР и отсутствии трений в обмене сведениями вспоминал после войны бывший начальник 7-го (советского) отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи (1944–1945)[265].

Аналогичный обмен информацией между разведывательными органами флота и армии велся на низовом уровне: например, резидент МГШ в Сэйсине капитан 1-го ранга Минодзума Дзюндзи плотно взаимодействовал с Информационно-разведывательным управлением Квантунской армии, что позволило ему 4 января 1942 г. доложить со ссылкой на этот источник о возвращении советских войск второй линии, которые ранее убыли в пункты постоянной дислокации, на советско-маньчжурскую границу, особенно артиллерийских частей, выдвинувшихся к Дуннину, и организации там же дежурства истребителей на приграничных аэродромах, а 11 января изложить показания бежавшего в Маньчжурию советского военнослужащего об убытии 20 декабря 1941 г. 10 офицеров ВМФ США и Великобритании из Владивостока в Посьет для изучения пограничной обстановки[266].

Вся добываемая 3-м управлением и особым отделением МГШ информация вместе с докладами разведывательных органов флотов и отдельных соединений, а также с материалами военной разведки и МИД поступала для выработки на их основе оперативных решений в 1-е управление МГШ.

На ежедневных совещаниях под руководством начальника МГШ сотрудники разведки передавали коллегам из 1-го управления всю имевшуюся информацию о противнике на театрах, после чего Оперативное управление самостоятельно разрабатывало планы боевых действий. Раз в неделю 3-е управление готовило для операторов письменный доклад с оценкой боевого состава и дислокации сил противника. Как отмечал после войны на допросах у американцев начальник 1-го управления МГШ контр-адмирал Томиока Садатоси (1944–1945), наиболее ценными сведениями Разведуправления были данные о потерях, боевом составе, дислокации сил противника и характеристики его командиров, однако уже с января 1945 г. возглавляемое им подразделение практически целиком полагалось только на информацию радиоразведки[267].

В свою очередь особое отделение незамедлительно передавало все полученные данные в виде печатных сводок военно-морскому министру и начальнику МГШ, а сведения, представлявшие интерес для сухопутных войск, – в Военное министерство. Периодические обобщающие доклады рассылались во все штабы, включая армейские. Регулярную связь и обмен информацией с 3-м управлением МГШ осуществлял начальник 1-й группы особого отделения капитан 3-го ранга Одзава Хидэо[268].

Разведывательные органы флота строили свою деятельность на советском направлении в строгом соответствии с директивами высшего руководства страны. Поэтому после отказа правительства от нападения на Советский Союз в сентябре 1941 г. и принятия решения о начале войны на юге первоочередное внимание флотской разведки сосредоточилось на выяснении намерений СССР в отношении Японии, определении его возможностей по сопротивлению нацистской агрессии и отслеживании характера советско-американских и советско-британских отношений. На втором месте стоял сбор информации о боеспособности ТОФ, войск Дальневосточного и Забайкальского фронтов. При этом задача на проведение диверсионных акций перед военно-морской разведкой не ставилась.

Одним из главных источников информации о положении дел на советско-германском фронте для МГШ оставался ВМАТ при японском посольстве в СССР. 11 июня 1942 г. военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ямагути отправил в Токио свои соображения о ходе боевых действий, в которых следующим образом оценивал темпы немецкого продвижения: «С точки зрения нас, находящихся здесь, успех немецкого наступления довольно сомнителен. В общем, у нас сложилось следующее мнение – в течение года немцы проведут два-три крупных и эффективных наступления, но после этого война примет затяжной характер, а когда она закончится, неизвестно». 15 августа 1942 г. он же сообщил о том, что «планы германского командования заключаются в следующем: стремительно развернуть операции на Кавказе, в направлении Волги – взять Сталинград, после чего провести заключительный штурм Москвы и Ленинграда, а затем продвинуться до линии Урала». Оценивая их жизнеспособность, атташе писал: «Учитывая ряд факторов, в частности, климатические условия, советские резервы, а также наличие африканского фронта, следует признать, что шансы на возможность осуществления германского стратегического плана в течение этого года ничтожны»[269].

Параллельно с докладами Ямагути информация о ходе боевых действий на советско-германском фронте, состоянии вооруженных сил противоборствующих сторон и замыслах немецкого командования поступала в Токио из Берлина от глав японской военно-морской миссии вице-адмиралов Номура Наокуни (1940–1943) и Абэ Кацуо (1943–1944) и военно-морских атташе контр-адмиралов Ёкои Тадао (1940–1943) и Кодзима Хидэо (1943–1945), которые в 1942–1944 гг. регулярно встречались с начальником Штаба оперативного руководства ОКВ генерал-лейтенантом Альфредом Йодлем и начальником Штаба руководства войной на море ОКМ адмиралом Вильгельмом Майзелем[270].

Информация разведывательных органов флота и армии легла в основу выработанной 7 ноября 1942 г. координационным совещанием обновленной «Оценки ситуации в мире». Относительно СССР ее составители пришли к выводам, что в настоящее время Советский Союз не будет по собственной воле бросать вызов Японии, не предоставит военные базы США, однако в зависимости от хода боевых действий на советско-германском фронте и Тихоокеанском театре, а также состояния военных потенциалов Москвы и Токио может пойти на размещение американских военнослужащих на Дальнем Востоке. Кроме того, координационное совещание придерживалось мнения, что СССР будет по-прежнему оказывать сопротивление Германии, но при определенных условиях может пойти на заключение с ней компромиссного мира[271]. Как и в случае с решениями января, марта и июля 1942 г., совещание полагало уместным придерживаться курса на мирное сосуществование с СССР.

Сохранявшаяся в решениях руководства установка на избегание военного столкновения с Москвой предполагала наличие военного паритета Японии с Советским Союзом на Дальнем Востоке, особенно с учетом задействования основных сил императорского флота на юге. Однако и ТОФ в 1941–1944 гг. также претерпел существенные изменения, вызванные в первую очередь его использованием в качестве донора для пополнения ВМС и сухопутных войск на советско-германском фронте.

Первые убытия из ТОФ начались через 4 месяца после нападения нацистской Германии, когда постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) от 18 октября 1941 г. часть личного состава ВМФ была обращена на формирование 25 отдельных стрелковых бригад для действующей армии, в т. ч. 12 из моряков ТОФ и Амурской военной флотилии. Военнослужащие направлялись в Приволжский, Сибирский и Уральский военные округа, где ими укомплектовывались соединения штатной численностью 4500 чел.[272] Первые 6 тихоокеанских бригад убыли на передовую уже в ноябре – декабре 1941 г., остальные – в январе – феврале 1942 г.

Всего в 1941 г. в РККА для действий на сухопутном фронте из состава ТОФ было передано 13 553 военнослужащих, еще 985 моряков было изъято из Амурской военной флотилии. В 1942 г. на запад убыли 102 178 и 7627 чел. соответственно, а в 1943 г. (до мая) – 27 676 и 930. Таким образом, за 2 года войны ТОФ и Амурская военная флотилия передали в действующую армию почти 153 000 своих моряков[273]. К началу войны с Японией в августе 1945 г. советский флот на Дальнем Востоке практически полностью кадрово обновился.

Параллельно с убытием личного состава на запад переводились боевые корабли и катера. Начало этому процессу было положено 5 июня 1942 г., когда ГКО принял постановление о переводе в навигацию 1942 г. на Северный флот 1 лидера и 3 эсминцев[274]. Лидер «Баку», эсминцы «Разъяренный» и «Разумный» прибыли в Ваенгу в октябре 1942 г., впервые пройдя Северным морским путем с востока на запад. Шедший с ними эсминец «Ревностный», обгоняя 18 июля 1942 г. в Татарском проливе транспорт «Терней», столкнулся с ним и получил серьезные повреждения носовой части, поэтому был отбуксирован в долгосрочный ремонт в Советскую Гавань.

Вслед за этим переходом 4 сентября 1942 г. ГКО принял постановление об усилении Северного флота 4 подводными лодками типа «С» и 2 подводными лодками XIII серии типа «Л» за счет их перевода с Тихоокеанского флота через Панамский канал[275]. В процессе перехода подводная лодка «Л-16» 11 октября 1942 г. была торпедирована японской субмариной «И-25» у побережья США, поскольку капитан 2-го ранга Тагами Акидзи ошибочно принял ее за американскую.

Следующее крупное убытие из корабельного состава ТОФ произошло в 1943 г.: 22 апреля ГКО постановил разрешить НКВМФ перевести в навигацию Северным морским путем крейсер «Калинин» и эсминец проекта 7[276]. К тому моменту «Калинин» уже вступил в боевой состав флота. В паре с ним должен был идти эсминец «Ревностный», однако 1 июня 1943 г. нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов подписал приказ об отмене перехода. Кроме того, 28 сентября 1943 г. из Владивостока в Поти для Черноморского флота началась перевозка по железной дороге 6 торпедных катеров типа «Г-5».

Крайняя по времени отправка кораблей с Дальнего Востока на запад пришлась на 1944 г., когда 13 апреля ГКО постановил перевести по железной дороге с ТОФ на Черное море 10 подводных лодок типа «М»[277]. Вместе с лодками на запад убывали экипажи. Последняя из спланированных субмарин прибыла в Поти 11 декабря 1944 г. Кроме того, решением наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова в апреле – августе 1944 г. из состава ТОФ были исключены и отправлены по железной дороге в Ленинград и Поти на усиление Балтийского и Черноморского флотов 13 торпедных катеров[278].

Еще 2 подводные лодки – «М-49» и «М-63» – погибли в августе 1941 г. на выставленных флотом минах у побережья Приморья, а «Щ-138» по неизвестной причине взорвалась в июле 1942 г. у пирса ВМБ Николаевск-на-Амуре[279].

Компенсировать убытия и потери 1941–1944 гг. советскому командованию удавалось только частично: за время войны ТОФ пополнился 2 легкими крейсерами, 7 эсминцами, включая позднее ушедшие в Ваенгу «Разумный» и «Разъяренный», 1 сторожевым кораблем, 4 минными заградителями, 12 подводными лодками и 39 торпедными катерами[280].

На протяжении 1942–1945 гг. разведывательная организация МГШ Японии, нацеленная на сбор информации по ТОФ, не претерпела существенных изменений.

Главная резидентура действовала с позиций Сэйсина. К августу 1945 г. ее штаты существенно возросли и включали помимо резидента капитана 1-го ранга Минодзумы Дзюндзи, 2 офицеров, 1 мичмана, 7 старшин и матросов, 3 гражданских специалистов[281]. Основным методом сбора информации оставалось визуальное наблюдение за акваторией залива Петра Великого с господствующих корейских и маньчжурских высот. С 1943 г. для визуальной разведки и фотосъемки советского побережья от р. Тумен-Ула и выше на север Минодзума стал использовать две арендованные у корейского рыбопромышленника Цоп Унхака шхуны «Косэй-мару» и «Ваги-мару», капитанами и помощниками капитанов которых на время выхода назначались специально подготовленные агенты. Первая шхуна в августе 1944 г. при разведке советского побережья в районе бухты Посьет зашла в советские воды и была задержана пограничниками. Капитан судна Оката покончил жизнь самоубийством, а его помощник Маэда был приговорен к 10 годам лагерей. Второе судно активно использовалось Минодзумой в разведывательных целях вплоть до августа 1945 г. Кроме того, в феврале 1944 г. резидент организовал прослушивание передач советских широковещательных радиостанций и радиообмена ТОФ, для чего привлек к сотрудничеству эмигрантов С. Н. Бирюкова и Т. П. Янковскую[282].

Вторым по степени значимости источником информации для МГШ об обстановке во владивостокском порту и главной базе флота оставалось генеральное консульство Японии. Именно оно сообщило о прибытии во Владивосток осенью 1944 г. второго легкого крейсера «Каганович», а в июле 1945 г. РУ МГШ стало известно, вероятно, от агентурных источников миссии, о проводившихся на «Дальзаводе» работах по монтажу на крейсере радиолокационной станции и гидросамолета, а также о достройке нового сторожевого корабля «Альбатрос»[283].

Кроме агентурного проникновения на объекты разведывательных устремлений сотрудники генконсульства вели непрерывное наблюдение за местами стоянок боевых кораблей и подводных лодок. Начальник УНКВД СССР по Приморскому краю старший майор госбезопасности М. М. Гвишиани докладывал по этому поводу 2 апреля 1942 г. в Москву: «Ней Сабуро [вице-консул Нэи Сабуро] и сотрудник Канамару [младший переводчик Канэмару Коити] систематически ведут наблюдение за военными и торговыми судами, находящимися в бухте Золотой Рог. В сборе подобных сведений консульству помогает сотрудник рыбопромышленной фирмы «Ничиро» [ «Нитиро гёгё кабусики кайся»] Оцука [Такаси] <…> Сотрудники японского консульства, в том числе и консул Ота [Хидэо], выезжают на легковой машине за пределы города к запретным зонам, где ведут наблюдение <…> Если до 1940 г. сотрудники японского консульства имели возможность вести наблюдение за движением военных и торговых судов в бухте Золотой Рог, а также за разгрузкой и погрузкой пароходов непосредственно с балкона здания консульства, то, начиная с 1941 г., этой возможности они лишены, ввиду того, что вид на бухту закрывает строительство большого жилого дома <…> Этим обстоятельством и объясняется систематическое хождение японцев по улицам и возвышенностям, откуда хорошо виды бухты и порт»[284]. Можно предположить, что именно на основе наблюдений сотрудников генерального консульства начальник РУ МГШ проинформировал 29 июня 1942 г. начальников штабов ВМР Майдзуру, районов морской охраны Чинхэ, Оминато и 5-го флота о выходе 28-го числа из гавани Владивостока сторожевого корабля типа «Киров»[285].

Кроме того, для усиления разведывательной деятельности на Южном Сахалине 5 мая 1942 г. МГШ образовал резидентуру в Отомари (Корсаков), которая в июне 1945 г. переместилась в Тоёхара (Южно-Сахалинск)[286].

Одновременно с агентурной разведкой хорошо налаженным каналом получения информации о Вооруженных Силах СССР на Дальнем Востоке, военно-политической и социально-экономической обстановке в нашей стране в годы войны оставалась деятельность особого отделения МГШ. Хотя основные его усилия были направлены на перехват и дешифровку радиообмена флотов воюющих против Японии стран – США, Великобритании, Китая, – на советском направлении была развернута сеть радиоразведывательных пунктов в Накаходзё, Сибата, Кайбуне, к которым в 1943 г. добавился РРП на о. Парамушир, передислоцированный в следующем году на о. Шумшу Северо-Курильской гряды. В его штаты входил специалист по взлому советских шифров[287]. При необходимости японское командование привлекало к радиоразведке по СССР дополнительные подразделения: так, директивой флотского управления Ставки № 224 от 17 апреля 1943 г. перехват советских радиосетей возлагался не только на традиционно решавшие эту задачу радиоотряды в Майдзуру и Расине, но и на радиоотряд в Оминато[288].

Зашифрованный радиообмен поступал на обработку в особое отделение МГШ, где криптоаналитики пытались его прочитать. Как показал арестованный отделом контрразведки Смерш ТОФ в августе 1945 г. сотрудник РРП в Кайбуне лейтенант Танака Тосихару, работавший в отделении с августа 1943 г. по апрель 1945 г., ему удалось взломать советские военно-морские шифры «Мак», «АКФ» и шифр погранвойск. Сопоставляя перехваты открытых текстов, дешифрованные сообщения и данные радиопеленгации, Танака систематически отслеживал морские поставки военной техники и вооружения по ленд-лизу в СССР из США, корабельную и авиационную группировки ТОФ[289]. В случае с погранвойсками речь шла о применяемом ими 4-значном шифре, который японские радиоразведчики в отличие от 5-значного шифра ТОФ, успешно раскрыли[290].

Кроме того, в декабре 1943 г. особое отделение МГШ взломало шифропереписку с Москвой советского ВМАТ в Вашингтоне и получало информацию о передвижениях американского флота и ВВС[291]. В частности, данные о переброске 17-й авиационной дивизии из Средиземноморья на Дальний Восток и планах командования ВВС США нанести массированные авиационные удары по военным объектам на территории Японии со ссылкой на перехваченные сообщения советского ВМАТ в Вашингтоне фигурировали в материалах МГШ за 12 ноября 1944 г. и 8 июня 1945 г.[292]

Поступавшие в МГШ радиоперехваты позволяли отслеживать мероприятия боевой подготовки ТОФ, его корабельный состав, использование авиацией сигналов опознавания «свой – чужой», поставки Советскому Союзу вооружения и военной техники из США по ленд-лизу.

Так, 24 июля 1942 г. начальник особого отделения МГШ контр-адмирал Какимото Гонъитиро уведомил начальника штаба ВМР Майдзуру капитана 1-го ранга Такаги Сокити о том, что с 22-го числа силы ТОФ, базирующиеся на Владивосток, начали учения[293].

В другом случае РУ МГШ в 1941–1943 гг. регулярно информировало начальников штабов ВМР Майдзуру, районов морской охраны Чинхэ, Оминато и начальника штаба 5-го флота со ссылкой на данные радиоразведки об используемых советской боевой авиацией опознавательных сигналах «свой – чужой»[294]. 5 января 1944 г. РРП «NT» напрямую доложил командиру ВМР Майдзуру о сигналах опознавания советских ВВС «свой – чужой» на январь[295].

Основной поток сведений о ленд-лизе приходился на РРП «NH» на Курилах, который, в частности, доложил командованию ВМР Майдзуру перехваченное сообщение начальника погранзаставы в бухте Провидения командиру Камчатского погранотряда НКВД от 16 ноября 1943 г. о перегнанных в течение октября через Уэлькан в Советский Союз американских боевых самолетах: 35 B-25, 52 A-20, 184 D-29, 23 C-47[296]. Эти сведения были оценены в МГШ настолько высоко, что 8 января 1944 г. он на условиях сохранения строжайшей секретности проинформировал Берлин через немецкого ВМАТ в Токио о количестве, типах и распределении по фронтам перегнанных в феврале – декабре 1943 г. боевых самолетов из США[297].

Тем временем в начале 1943 г. произошли два события, обозначившие коренное изменение военно-политической обстановки в мире и отрицательно повлиявшие на ход войны для Японии: разгром РККА немецко-фашистских войск в Сталинградской битве 2 февраля и эвакуация японских войск с Гуадалканала 7 февраля. Если первое событие не позволяло Токио рассчитывать на проигрыш Советского Союза в войне с Германией, его капитуляцию и присоединение к странам «оси» в борьбе с Великобританией и США, то начавшееся в августе 1942 г. с высадки десанта на Гуадалканале контрнаступление союзников, которое закончилось поражением японцев, сулило переходом наступательной инициативы к англо-американской коалиции и перспективой вовлечения в боевые действия на Тихоокеанском театре Москвы.

Эти тенденции нашли отражение в принятой 27 февраля 1943 г. координационным совещанием «Оценке ситуации в мире», которая основывалась на информации разведывательных органов армии и флота. Ее составители, в частности, полагали, что зимой текущего года СССР был способен организовать наступление против немецко-фашистских войск, в то время как Германия не сможет нанести удар такой силы, который бы дал ей свободу действий на Восточном фронте в 1944 г. Хотя разведка не выявила намерений Советского Союза выступить против Японии и готовности предоставить США военные базы, координационное совещание посчитало необходимым внимательно наблюдать за тайным антияпонским соглашением двух стран об американских военных поставках СССР через Дальний Восток[298].

Спустя месяц, 25 марта, была издана директива флотского управления Ставки № 209 «Об оперативных задачах императорского флота на третьем этапе ведения боевых действий» за подписью начальника МГШ адмирала Нагано Осами. В ней главными задачами императорского ВМФ определялись уничтожение вторгшихся в контролируемую Японией часть Тихого океана ВМС и ВВС противника, нарушение его морского сообщения и максимально быстрое укрепление необходимых для достижения победы стратегических пунктов, чтобы сломить волю США к сопротивлению. Тем самым закреплялся курс на стратегическую оборону уже оккупированных территорий без захвата новых.

В случае же возникновения войны с Советским Союзом в ходе боевых действий против США, Великобритании и Китая директива предусматривала на первом этапе скорейшее уничтожение мощным ударом частью сил базовой морской авиации и большей частью палубной авиации советских ВВС на юге Приморья и на Камчатке. Затем предполагалось уничтожить боевые корабли ТОФ. В зависимости от оперативной обстановки к бомбоштурмовым ударам по объектам на Камчатке могла привлекаться авиация сухопутных войск. Кроме того, в самом начале боевых действий 5-й флот во взаимодействии с армией должен был атаковать и захватить Оху, Петропавловск-Камчатский, а также, если позволяла обстановка, Советскую Гавань. Флот противника в Охотском море и на Алеутских островах планировалось уничтожить. Подводные силы задействовались для нарушения морского сообщения между СССР и США в районе Алеутских островов и у берегов Аляски.

На втором этапе боевых действий планировалось силами корабельной группировки 5-го флота и частью сил морской авиацией наземного базирования удерживать завоеванное господство на море и в воздухе в районе к западу от Алеутской гряды, одновременно усилить оборону оккупированных районов и при благоприятном стечении обстоятельств совместно с сухопутными войсками захватить Владивосток[299].

К этому времени 3-е управление МГШ располагало информацией, которой 29 марта 1943 г. поделилось с немецким ВМАТ в Токио: с декабря 1941 г. боевой состав ТОФ практически не изменился и включал 1 тяжелый крейсер водоизмещением 8000 т, 1 легкий крейсер, 1 вспомогательный крейсер «Эривань», 10–11 эсминцев (в т. ч. старые «Войков», «Сталин» и новые «Рьяный», «Резвый», «Расторопный», «Разящий», «Ревностный», «Поспешный», «Прыткий»), 108 ПЛ (18 больших типа «Л» и «С», 40 средних типа «Щ», 50 малых типа «М»), 6 сторожевых кораблей («Метель», «Вьюга», «Гром», «Бурун», «Молния», «Зарница»), 19 тральщиков, 5 минных заградителей («Аргунь», «Астрахань», «Дальний Восток», «Теодор Нетте» «Томск»), около 100 торпедных, около 100 сторожевых катеров, около 30 охотников за ПЛ, 2 плавбазы ПЛ, 31 вспомогательное судно.

Японская военно-морская разведка полагала, что в 1942 г. во Владивостоке были построены 2 большие и 5–6 малых подводных лодок. Еще 3–5 больших субмарин типа «С» и 3–4 средних типа «Щ» готовились к сдаче. В процессе постройки на стапелях находились 2 большие и 2–3 средние ПЛ.

Кроме того, РУ МГШ располагало информацией о переходе летом 1942 г. с Дальнего Востока через Северный Ледовитый океан в европейскую часть СССР 1 неустановленного боевого корабля и 2 эсминцев[300]. Источником сведений являлась радиоразведка, однако подробности ей установить не удалось[301].

Японские данные были относительно точными. Действительно, на тот момент в состав ТОФ входил легкий крейсер «Калинин» («тяжелый крейсер водоизмещением 8000 т»), лидер эсминцев «Тбилиси» (легкий крейсер), 12 эсминцев, однако сторожевых кораблей было 7, а не 6, минных заградителей – 9, а не 5, подводных лодок – 86, а не 108. Вспомогательный крейсер «Эривань» на деле являлся штабным кораблем «Алдан». С 1940 г. на заводе № 202 во Владивостоке достраивались только подводные лодки «С-52» и «С-53», вступившие в боевой состав ТОФ в июне – декабре 1943 г., тогда как строительство других субмарин там не велось, а только производились ремонтные работы. Кроме «Дальзавода» капитальный ремонт подводных лодок также осуществлялся на заводе № 199 в Комсомольске-на-Амуре, о котором японцы, похоже, не подозревали.

И это было странным. Дело в том, что еще в июне 1938 г. на сторону японцев через советско-маньчжурскую границу перебежал начальник УНКВД СССР по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Г. С. Люшков, который на допросах в РУ ГШ дал подробные показания о заводах № 199 и № 202. Он, в частности, хотя и с ошибками, детально охарактеризовал боевой состав ТОФ и его морской авиации, мероприятия боевой подготовки флота, а также описал производственные мощности авиационного и судостроительных заводов в Комсомольске-на-Амуре, Владивостоке и Хабаровске[302].

Менее точной являлась оценка РУ МГШ боевого состава ТОФ на конец октября 1943 г., которую передал в Берлин немецкий военный атташе в Токио генерал-майор Альфред Кречмер: по японским сведениям, советские ВМС на Дальнем Востоке располагали 1 тяжелым, 3 легкими крейсерами, 11 эсминцами, около 100 подводных лодок, около 100 торпедных катеров, около 200 боевых самолетов (в т. ч. до 30 самолетов дальнего радиуса действия в силах береговой охраны), сведенных в 3 авиакорпуса. Еще 62 канонерские лодки входили в состав Амурской военной флотилии, а общая численность личного состава обоих объединений составляла около 50 000 чел.[303] Откуда в материалах МГШ взялись 3 лидера эсминцев (легких крейсера), когда был всего лишь один «Тбилиси», и как японцам удалось занизить численность советской морской авиации почти в 5 раз – остается загадкой.

Таблица 4. Боевой состав ТОФ в 1941–1945 гг.[304]

Свою лепту в дезинформирование японской военно-морской разведки вносили советские органы госбезопасности и пограничные войска, установившие жесткий контрразведывательный режим в отношении владивостокского генерального консульства и препятствовавшие массовому просачиванию агентуры противника через границу.

Кроме того, 8 февраля 1941 г. советское руководство реорганизовало военную контрразведку, ликвидировав ОО ГУГБ НКВД СССР и передав его полномочия 3-му управлению НКВМФ. Для координации его деятельности с центральным аппаратом и периферийными органами госбезопасности 19 апреля в штат 3-го управления НКВМФ, а также в 3-и отделы и отделения бригад, военно-морских баз и военно-учебных заведений были введены должности заместителей начальников, которые непосредственно подчинялись соответствующим начальникам Управлений Народного комиссарата государственной безопасности (НКГБ) по территориальности с одновременным подчинением начальникам 3 подразделений флота. Хотя 17 июля органы военной и военно-морской контрразведки были возвращены в состав Управления особых отделов НКВД СССР, 19 апреля 1943 г. произошло их окончательное размежевание с госбезопасностью, которое выразилось в формировании самостоятельного Управления контрразведки Смерш НКВМФ и соответствующего отдела Тихоокеанского флота[305].

С другой стороны, согласно выявленным на сегодня архивным документам, с середины 1943 г. до августа 1945 г. отделом контрразведки Смерш ТОФ было арестовано 8 агентов японской разведки. В конце 1943 г., выступая на оперативном совещании начальников 2 отделов органов контрразведки Смерш флотов и флотилий, начальник управления контрразведки Смерш НКВМФ генерал-майор береговой службы П. А. Гладков заявил, что, хотя на ТОФ в текущем году было арестовано 6 человек по подозрению в шпионаже, до сих не был пойман ни один японский агент[306].

В этой связи стоит обратиться к одной из печальных страниц в истории Тихоокеанского флота – гибели подводной лодки «Щ-138» в июле 1942 г. на ВМБ в Николаевске-на-Амуре. В результате взрыва торпед субмарины погибли 43 чел., сама лодка была фактически уничтожена, серьезные повреждения получила стоявшая рядом «Щ-118».

Созданная по горячим следам комиссия Военного совета ТОФ пришла к заключению, что причиной трагедии стала хорошо организованная диверсия, а на роль исполнителя был де-факто назначен помощник командира «Щ-138» лейтенант И. С. Егоров, который на следующий день после ареста покончил жизнь самоубийством в тюрьме[307].

И сегодня в большинстве публикаций о гибели «Щ-138» можно встретить безапелляционные утверждения о том, что эта трагедия стала следствием диверсии японских или немецких спецслужб, которые умело преодолели все контрразведывательные барьеры и осуществили эту дерзкую акцию. Однако в большинстве случаев органы военной контрразведки флота, благодаря правильно поставленной агентурно-оперативной работе, еще на ранней стадии выявляли такие намерения и предотвращали умышленную порчу военной техники и имущества[308].

За годы войны советская военно-морская контрразведка добилась значимых результатов на многих направлениях деятельности. Анализ истории работы японской разведки в отношении СССР, а также изучение положительного опыта противодействия ей советской стороны приобретают особую актуальность в современных условиях, характеризующихся обострением российско-японских отношений и территориальными претензиями Японии к России. Кроме того, как представляется, сегодня накопленный за годы войны японский опыт может активно использоваться специальными службами КНР и стран Корейского полуострова. Так, в связи с действующим в Северной Корее жестким контрразведывательным режимом специальные службы Республики Корея вынуждены вести поиск, изучение потенциальных информаторов из числа граждан КНДР за пределами Корейского полуострова. Существенное присутствие в Российской Федерации организаций и граждан КНДР в сочетании, например, с региональной спецификой Приморья создает условия для проведения вербовочной деятельности в крае.

Обращение к опыту деятельности военно-морской контрразведки на Дальнем Востоке, обеспечивавшей выполнение сложнейших задач в непростых условиях региона, представляется важным направлением отечественных научных исследований, позволяющим не только раскрыть особенности деятельности японских спецслужб, но и выделить в допустимом пределе наиболее результативные приемы и методы в работе отечественных органов госбезопасности[309].

Роль органов госбезопасности и военно-морской контрразведки, в частности, на Дальнем Востоке в годы Великой Отечественной войны по масштабам, характеру и результатам работы трудно переоценить. Им противостоял сильный противник в лице одной из крупнейших того времени мировых держав – милитаристской Японии, государства, опиравшегося, как расссмотрено выше, не только на мощь своих армии, флота, но и на хорошо организованную систему разведки и контрразведки. Устремления японского разведывательного сообщества были направлены на добывание информации военного, экономического и иного характера о СССР, создание условий для развертывания в нужный момент масштабной подрывной деятельности на советской территории. В этих целях японской разведкой были созданы резидентуры в Корее, Китае, Маньчжурии, на Сахалине, Камчатке, во Владивостоке, в Хабаровске, Благовещенске и пр., завербованы советские граждане из числа военных, моряков, сотрудников оборонной промышленности Дальнего Востока и т. п.[310]

Несмотря на проводившуюся подрывную работу японских спецслужб накануне и в годы Второй мировой войны, военно-морская контрразведка успешно выявляла и пресекала каналы агентурного проникновения японских разведывательных органов в разведку ТОФ. Показательным в этом плане является агентурное дело, заведенное в декабре 1941 г. под кодовым наименованием «Черная переправа», в ходе которого была, в частности, выявлена целенаправленная деятельность японских разведывательных органов на оккупированной территории Кореи по перевербовке агентов военной, военно-морской разведок и органов госбезопасности СССР.

В целях создания разведывательных позиций на территории советского Дальнего Востока противник стремился внедриться в разведывательные и контрразведывательные органы СССР. Перевербовка агентов органов госбезопасности преследовала своей целью путем проникновения в агентурную сеть советской военной разведки и органов госбезопасности выявлять формы, методы и направления их работы, объекты заинтересованности, скрывать истинное положение дел на оккупированных территориях при помощи дезинформации[311]. При этом до 1943 г. японская сторона отдавала предпочтение вербовке агентов из числа переводчиков-китайцев и корейцев, работавших в советской разведке.

В случае начала боевых действий для завладения оперативными документами органов госбезопасности японская военная разведка планировала, например, через агента-двурушника заманить оперработника на контролируемую территорию с целью похищения[312].

В течение длительного времени органы госбезопасности региона и военной контрразведки, с одной стороны, и японские спецслужбы, с другой, вели друг с другом оперативную игру по выявлению и перевербовке агентов[313]. На профессиональном сленге того времени перевербованные агенты назывались «редисками», а японцы в свою очередь называли советских двойных агентов «обратными редисками». В конце 1930-х – начале 1940-х гг. дело доходило до того, что один и тот же агент перевербовывался до 10 раз. В известном всем спецслужбам ресторане на берегу р. Сунгари в г. Харбине такие «двойные агенты» почти открыто предлагали свои услуги японской и советской разведкам[314].

Что касаемо противника, то агентурная работа с перевербованными оперативными источниками первоначально считалась перспективной. В уставе японской военной разведки, в частности, отмечалось: «Если будет точно установлено, что данный агент подослан неприятельской контрразведкой, не следует изобличать его открыто и отводить от себя. Необходимо приложить все усилия к его перевербовке для обратной дезинформации. Если это невозможно, то связь с таким агентом надо прекращать постепенно, не отталкивая его от себя»[315].

Затем отношение к ним изменилось. Арестованный старший сотрудник разведывательного отдела японской военной миссии в г. Муданьцзяне Х. Ямадзаки на допросе 8 сентября 1945 г. показал: «В отношении агентурной разведки в этот период [начало 1943 г. – Авт.] из Центра поступила директива о сокращении до минимума работы на агентах-двойниках. Это объяснялось тем, что на них затрачивалось много времени, а пользы от них получалось очень мало. В директиве прямо говорилось, что от агентов-двойников можно больше потерять, чем добыть»[316].

Одной из особенностей оперативной обстановки на советском Дальнем Востоке являлось то, что в непосредственной близости от государственной границы дислоцировалось значительное число войсковых частей Дальневосточного фронта. В окружении практически каждой воинской части (или иного объекта оперативного обеспечения) проживали корейские семьи, даже несмотря на масштаб реализованной в 1937 г. в приграничных районах Приморского края общегосударственной системы мер, направленной на массовое выселение граждан данной национальности. Только по требующим дополнительной проверки данным историков, в 1930 г. за шпионаж в пользу Японии было осуждено 225 корейцев, в 1931 г. – 144, в 1932 г. – 1275, в 1933 г. – 213, в 1934 г. – 104, в 1935 г. – 200, в 1937 г. – 1209, в 1938 г. – 2486 корейцев[317]. Всего же в 1937 г. в ходе операции органов НКВД в Казахскую, Узбекскую ССР и в Астраханский округ Сталинградской области был депортирован 171 781 кореец, ранее проживавший на советском Дальнем Востоке[318].

Оценив все элементы сложившейся оперативной обстановки в секторе ответственности, руководство Особого отдела НКВД ТОФ в конце 1941 г. приняло меры по повышению качества работы на одном из важнейших объектов обеспечения – органе разведки ТОФ, который накануне и в годы Второй мировой войны именовался Разведывательный отдел штаба ТОФ (РО ШТОФ).

Основываясь на сведениях флотской контрразведки, работу последнего Военный Совет ТОФ характеризовал низким уровнем агентурной подготовки кадрового состава, слабой агентурной сетью, неудовлетворительной подготовкой агентуры, наличием большого количества двойных агентов и требовал принять адекватные меры. В связи с этим появилась целесообразность заведения агентурного дела «Черная переправа».

Результаты деятельности агентурной разведки РО ШТОФ вызывали у руководства Особого отдела НКВД ТОФ[319] особую обеспокоенность. На отдаленных объектах разведывательного проникновения разведка ТОФ использовала морской канал заброски агентуры, в окружении же расположенных на Корейском полуострове японских морских пунктов базирования использовался преимущественно маршрут продвижения агентуры через сухопутный участок советско-корейской границы. Контрразведывательная работа здесь была организована под общим руководством УНКВД СССР по Приморскому краю, но на практике осуществлялась преимущественно Особым отделом НКВД ТОФ при тесном взаимодействии и координации проводимых мероприятий с пограничными органами.

Согласно разработанному замыслу, флотская контрразведка внедрила подготовленных агентов в состав морского пункта связи (МПС) № 1 в п. Посьет Хасанского района Приморского края, с которого осуществлялся нелегальный переход на территорию оккупированной Кореи. Это позволило осуществлять тщательное изучение поведения и разговоров агентов РО ШТОФ по их возвращении с задания в целях выявления среди них агентов-двурушников. Наряду с этим осуществлялся акцент на усиление воспитательной работы с агентурой из числа корейцев при помощи фактов разоблачения военных преступлений и зверств поработивших их родину японских оккупантов.

В 1942 г. были добыты первые результаты в борьбе с «двойными агентами» и изменническими намерениями в агентурном аппарате РО ШТОФ. Из направленной в Центр докладной записки начальника ОО НКВД ТОФ следовало: «От недавно завербованного нами агента уже получены данные о предательских намерениях одного из разведчиков, которые он намерен осуществить при выброске его за кордон. Нами эти данные проверяются, после чего будут приняты меры по предупреждению этого предательства. Имея в виду чрезвычайно тяжелые условия связи с этой агентурой, находящейся на пограничном морском разведпункте в 260 км от города, мы свели ее в резидентуру, использовав в качестве резидента одного из оперативных работников разведпункта»[320].

Из дела «Черная переправа» следовало, что в период 1941–1945 гг. одна треть заброшенной на территорию Кореи агентурной сети РО ШТОФ состояла из «двойных агентов» или работала под контролем японцев. Характерно, что за два месяца до начала Советско-японской войны 1945 г. они активизировались и стали запрашивать инструкции, что им делать в случае начала военных действий. После войны в ходе допросов арестованных «двойных агентов» выяснилось, что такие запросы они делали по прямому указанию японского разведывательного сообщества (жандармерии, военной разведки, полиции и пр.). В свою очередь крайне важно отметить, что некоторые из них смогли дать сигнал о работе под контролем…

Было установлено, что в целом агентурную сеть РО ШТОФ отличал низкий уровень деловых и интеллектуальных качеств агентов: большинство из них были советскими корейцами – выходцами из Средней Азии и до этого в Китае, Корее и Японии не были, вследствие чего быстро попадали в поле зрения японской жандармерии; в Корее устраивались на самые низкопрофильные работы (разнорабочими, дворниками, прачками), вследствие чего не могли добывать ценную разведывательную информацию. Также имело место низкое качество подбора и подготовки закордонной агентуры. Перед началом Советско-японской войны 1945 г. у РО ШТОФ в Фудзане (Пусан), Дзинсэне (Инчхон) и Гэндзане было по три агента, а в Дайрене (Далянь) – четыре, но большинство из них являлись «двойниками»[321].

5 февраля 1945 г. ОКР Смерш ТОФ направил в Военный совет ТОФ спецсообщение, в котором отмечалось, что РО ШТОФ не уделялось должного внимания работе с зарубежной агентурой, в результате чего агентурная работа разведотдела поставлена крайне неудовлетворительно. В частности, указывалось, что «проведенная незначительная работа по заброске агентуры за кордон ни в коей мере не могла обеспечить разведку интересующих нас районов и объектов, так как качество подбираемой агентуры, организация работы, степень ее подготовленности, обеспечение агентуры перед выброской не соответствовали требованиям, которые диктовались обстановкой за рубежом»[322].

В результате этого закордонная агентура РО ШТОФ не только не давала разведданных для флота, но в силу различных причин разоблачалась японскими разведорганами, становилась на путь предательства, пользуясь доверчивостью работников РО, которые не перепроверяли агентурных сообщений, являвшихся по сути дезинформацией со стороны японской разведки. В результате проведенных ОКР Смерш ТОФ мероприятий по розыску агентуры иностранных разведок на территории Кореи было арестовано 9 бывших агентов РО ШТОФ. По мнению флотской контрразведки, ею были выявлены перевербованные японской стороной агенты РО ШТОФ «Хан Гван», «Капри», «Петя» (Ной Ки Юн), «Наумов» (Ли Тын Чун), «Лазарь» (Дю Сон Хан), «Восточный» (Цой Ди Кен), «Коля» (Лян Е Хан, он же Ямамото Коро), Ким Василий, Цой Лун Сен, Ким Сын Джон (он же Ким Андрей Степанович) и др.[323] Все эти лица были арестованы и осуждены за измену Родине, однако дальнейшая судьба этих людей требует детального изучения[324].

Кроме того, необходимо отметить, что в работе агентурной разведки РО ШТОФ в ходе Советско-японской войны были положительные моменты. В Сеуле в 1942–1945 гг. действовала его легальная резидентура, которой руководил под прикрытием должности секретаря генерального консульства капитан Ф. В. Соловьёв. В августе 1945 г. МПС № 1 вывел на территорию Северной Кореи 5 диверсионно-разведывательных групп под командованием старшин Ким Ен Нам, Огай Пек Рен, сержантов Ким Иб Сон, Цой Ен Хан и Цой Хон Су, личный состав которых был награжден орденами и медалями. Освобождавший Сэйсин и Гэндзан командир 140-го отдельного разведотряда РО ШТОФ старший лейтенант В. Н. Леонов был удостоен второй Золотой звезды Героя Советского Союза.

Однако старший офицер РО ШТОФ капитан 3-го ранга Г. П. Колюбакин писал в своей работе «Разведка в обеспечении десантной операции ТОФ за период с войны с Японией»: «До начала войны флот имел исключительно ограниченные сведения о противнике.

Установки, получаемые от Правительства о недопущении инцидентов, могущих повлечь за собой провокационные действия Японии, исключали плавание наших кораблей, полеты авиации в территориальных водах противника, в силу чего изучение театра и берегов противника было недостаточным, не говоря уже о том, что поступающие данные из различных источников, в частности от радиоразведки и агентуры о характере оперативного режима, поддерживаемого противником в районе своих баз и портов, оставались непроверенными»[325].

Таким образом, деятельность Особого отдела НКВД ТОФ (а затем и ОКР Смерш ТОФ) по контролю за агентурной работой РО ШТОФ и исполнением им принятых решений способствовала усилению эффективности противодействия японской разведке, в т. ч. выявлению двурушников из числа агентов РО ШТОФ. При этом ключевое значение имел проведенный анализ проблем в формировании и использовании агентурного аппарата, а также усиление контроля за работой РО ШТОФ по перепроверке агентурных сообщений.

Тем временем, как уже отмечалось, в соответствии с решениями координационного совещания правительства и Ставки, одобренными императором, деятельность разведывательных органов Японии зимой – летом 1942 г. была нацелена на сбор исчерпывающей информации о военном потенциале СССР на Дальнем Востоке, характере советско-американских отношений, ходе боевых действий на Восточном фронте и не предполагала осуществления каких-либо диверсионно-террористических актов на советских военных объектах. При этом такой возможностью японские специальные органы не располагали.

По линии 2-го (разведывательного) управления ГШ Японии задачи ведения разведки на Северном Сахалине и в Нижнем Приамурье с 1937 г. возлагались на разведывательный пункт 7-й пехотной дивизии в Тоёхара, который состоял из 1 оперативного работника, 2 переводчиков и, по оценке командования соединения, был чрезвычайно слаб. Значительное усиление его деятельности произошло только в июле 1941 г., в рамках подготовки к осуществлению плана «Кантокуэн», когда в Квантунскую, Корейскую и Северную армии были срочно направлены 112 курсантов и выпускников разведшколы Накано – специалистов по агентурной разведке, диверсиям и пропаганде. Однако только 3 из них были прикомандированы к тоёхарскому разведпункту, что явно не соответствовало задачам проведения крупномасштабных разведывательно-диверсионных операций против СССР в случае начала войны. Поэтому уже 15 декабря 1941 г. начальник штаба Северной армии, дислоцированной на Южном Сахалине, Курилах и Хоккайдо, направил в Военное министерство предложение по развертыванию разведпункта в полноценную военную миссию с отделениями в Эсутору (Углегорск) и Сикука (Поронайск) штатной численностью 33 человека. Проект получил одобрение, и с мая 1942 г. разведорган начал функционировать.

Значительно усиленная оперативным составом миссия в Тоёхара, как вытекает из ее установочных документов, занималась в то время только сбором разведывательной информации, готовя агентурный резерв для ведения подрывной и пропагандистской работы на приграничной советской территории на случай войны[326]. Решение этих задач обуславливал специфический состав агентурного аппарата миссии: в августе 1942 г. ее отделение в Эсутору развернуло вдоль советско-японской границы сеть наблюдательных и переправочных пунктов, которые обслуживались агентами-айнами – коренными жителями Сахалина, имевшими родственные связи на севере. В дальнейшем к сотрудничеству с японской военной разведкой были привлечены порядка 300 якутов, ороченов и гиляков, проживавших по обе стороны границы на Сахалине. В условиях жесткого контрразведывательного режима в Николаевске-на-Амуре их проникновение на объекты базы, вербовка военнослужащих и гражданского персонала ТОФ, организация диверсии полностью исключались.

В этой связи особенностью работы отделения в г. Эсутору являлось то, что кроме выполнения разведывательных задач оно вело энергичную контрразведывательную деятельность, направленную против СССР, путем насаждения в приграничной полосе соответствующей агентуры. Применительно к условиям Южного Сахалина[327] контрразведывательная агентура подбиралась из числа местных жителей, которые по роду деятельности, личным качествам могли эффективно выполнять задачи по выявлению и задержанию советских разведчиков. Каждому агенту отводилась специальная зона наблюдения за границей, обо всех нарушениях которой он немедленно извещал работников миссии лично или по телефону. Так, завербованному на материальной основе обнищавшему крестьянину Хасимото Риндзо был указан участок, расположенный в 12 км вдоль советско-японской границы на Сахалине[328], в пределах которого он обязан был выявлять всех подозрительных лиц, устанавливать другие признаки (следы, ухищрения и пр.), по которым было бы возможно определить нарушение границы со стороны СССР. Контрразведывательная агентура сводилась в резидентуры с количеством 5–6 человек в каждой. Резиденты на квартирах имели телефоны и другое необходимое для конспирации и быстрой связи оборудование[329].

В то же время кроме миссии в Тоёхара на севере Сахалина с сентября 1936 г. по июнь 1944 г. функционировала легальная резидентура ГШ под прикрытием японского консульства в Александровске-Сахалинском, которую возглавлял резидент в ранге младшего секретаря[330]. В своей деятельности она опиралась на работников японских нефтяных и угольных концессий на севере острова и в силу малочисленности оперативного состава, жесткого контроля за резидентом со стороны советской контрразведки и специфичности агентурного аппарата не имела возможностей для организации диверсии на ВМБ в Николаевске-на-Амуре. Кроме того, осложняет объективное исследование деятельности данного орагана военной разведки признание задержанного начальника ЯВМ в г. Тоёхара майора Каниэ Хадзимэ, согласно которому все документы ЯВМ и жандармерии при подходе советского десанта были уничтожены японцами…

Как уже неоднократно упоминалось, по линии 3-го (разведывательного) управления МГШ Японии агентурной разведкой по ТОФ занималась легальная резидентура в Сэйсине во главе с капитаном 1-го ранга Минодзума Дзюндзи. Захваченный в плен в августе 1945 г., он дал развернутые показания о деятельности подчиненного ему разведоргана, из которых следовало, что собственными агентурными позициями на Николаевской-на-Амуре ВМБ резидентура не располагала, задачи по организации диверсий не решала, в сборе разведывательной информации опиралась на сеть наблюдательных пунктов вдоль советско-маньчжурской границы, экипажи японских и корейских торговых и рыболовецких судов, данные радиоперехвата[331].

Кроме сэйсинской резидентуры МГШ располагал на советском направлении еще военно-морской миссией в Отомари, которая была образована в начале мая 1942 г. Однако возглавивший ее капитан 1-го ранга Хасимото Сайсукэ ни дня не служил в разведке, а за время пребывания на флоте с 1902 г. зарекомендовал себя как специалист по корабельной артиллерии и командир нескольких легких крейсеров. Профессиональный разведчик, специалист по Китаю капитан 1-го ранга Сакаи Такэо возглавил миссию только в феврале 1943 г.

Можно допустить, что указываемый выше лейтенант И. С. Егоров был завербован японской разведкой в годы учебы или прохождения службы вне Николаевска, однако даже в таком случае проведение им диверсии на подлодке «Щ-138» коренным образом противоречило задачам разведывательных органов в отношении СССР, поставленным перед ними военно-политическим руководством Японии.

Вторым потенциальным заказчиком диверсии на «Щ-138» могла быть немецкая военная разведка (абвер), которая к июлю 1942 г. располагала двумя легальными резидентурами в Китае под руководством Теодора Зифкена и Лотара Айзентрегера. Первым в Шанхае осенью 1940 г. появился Т. Зифкен, командированный абвером для сбора разведывательной информации о ВМФ Великобритании, США и СССР. Прикрытием для него служила должность коммерческого атташе немецкого генерального консульства. Для сбора данных Зифкен использовал главным образом организованный в Шанхае с помощью итальянцев пост радиоперехвата, который подслушивал и дешифровывал переговоры судов стран антигитлеровской коалиции. Агентурный аппарат его резидентуры состоял из информаторов в Шанхае, Тяньцзине, Синьцзине и Бангкоке, собиравших сведения о характере и объемах океанских грузоперевозок, копировавших картографические материалы, обрабатывавших местную прессу. Задачи на проведение диверсий перед разведорганом Зифкена абвер не ставил[332].

Второй разведывательной организацией немцев с июня 1941 г. руководил майор Л. Айзентрегер, командированный в Китай для сбора сведений о военно-экономическом потенциале Великобритании, США, СССР и Японии и закупки стратегического сырья для немецкой промышленности. Айзентрегер также осел в Шанхае и практически с первых дней своего пребывания направил усилия на переподчинение организации Зифкена. На связи у него находился считавшийся ценным источником информации о СССР журналист в Харбине Ивар Лисснер, который систематически передавал абверу сведения о военной промышленности, дислокации, передислокации, численности и командном составе РККА на Дальнем Востоке[333]. Как выяснилось после войны, вся информация Лисснера являлась плодом его воображения. Другими агентурными позициями по СССР Айзентрегер не обладал, более того, командование Квантунской армии запретило ему вести разведывательную деятельность в зоне своей ответственности[334].

Параллельно с резидентурами Зифкена и Айзентрегера с 1941 по 1944 г. в Харбине действовал агент-информатор военного атташата посольства Германии в Токио Эмиль Фюттерер, руководивший одной из крупнейших торговых компаний в Маньчжурии «Торговый дом Чурина». В обмен на использование харбинской военной миссией возможностей его предприятия для сбора разведывательной информации по СССР Фюттерер получал интересовавшие абвер сведения о советском военном потенциале[335].

Таким образом, ни один из рассмотренных немецких разведывательных органов в Китае агентурными возможностями для проведения диверсии на ВМБ в Николаевске-на-Амуре не обладал.

В этой связи дополнительным аргументом в пользу версии о непреднамеренном взрыве на «Щ-138» является факт разделения в 1937 г. сфер деятельности между японской и немецкой военными разведками: согласно подписанному 11 мая 1937 г. «Дополнительному соглашению о подрывной деятельности против Советского Союза», Европа признавалась сферой исключительных интересов абвера, Восточная Азия – 2-го управления ГШ Японии, а Турция и Иран становились сферой совместной разведывательно-диверсионной работы. В рамках дальнейшего укрепления двусторонних контактов 18 января 1942 г. Германия и Япония заключили дополнительное соглашение о разделении зон ответственности в мире и мерах по координации боевых действий, придавшее новый импульс их разведывательному сотрудничеству против СССР с началом Великой Отечественной войны. В нем стороны, в частности, договорились об «уведомлении друг друга по важнейшим вопросам планирования военных операций, <…> сотрудничестве в сборе и обмене необходимой для их проведения разведывательной информации, взаимодействии в осуществлении военных диверсий, организации каналов связи между двумя армиями». Хотя формально соглашение нацеливалось против Великобритании и США, фактически в сферу его действия попал и Советский Союз, поскольку граница зон ответственности прошла по 70 градусу восточной долготы и охватывала для Японии районы Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока[336].

Если обмен разведывательной информацией о СССР между абвером, МГШ и ГШ Японии был поставлен на регулярную основу, то до проведения японцами диверсий на советском Дальнем Востоке в интересах нацистской Германии дело так и не дошло. Характеризуя японо-германское разведывательное сотрудничество против СССР, 10 апреля 1942 г. начальник 2-го (диверсионного) отдела абвера полковник Эрвин фон Лахузен докладывал своему руководству о том, что немцы использовали японские курьерские связи для переброски диверсионных и пропагандистских материалов через Турцию на Кавказ, забрасывали туда с помощью японцев агентов, контролировали через них созданную в Иране для захвата Бакинских нефтепромыслов организацию азербайджанцев, поддерживали через радиста в японском посольстве в Тегеране связь со своими резидентурами, привлекали офицеров японской разведки к инспекции специальных подразделений абвера, сформированных из советских военнопленных кавказских национальностей, которые планировалось задействовать в операциях по охране нефтеносных районов и проведению диверсий на Кавказе[337]. О подготовке диверсии на Николаевской-на-Амуре базе в докладе ничего сказано не было.

Почему же погибла «Щ-138»? Ответ на этот вопрос, скорее всего, мы не узнаем, но имеющиеся на сегодня исторические факты свидетельствуют, что ни у немецких, ни у японских спецслужб возможностей для совершения диверсии на ней не было.

Таким образом, к началу Великой Отечественной войны советское направление оставалось второстепенным в деятельности флотской разведки Японии. Однако после начала Тихоокеанской кампании военно-политическое руководство империи было озабочено перспективой участия СССР в боевых действиях на стороне США или предоставления им военных баз на Дальнем Востоке, поэтому зимой 1941/42 г. разведорганы армии и флота вели интенсивный сбор информации по этой проблеме. Правильно установленное военной и военно-морской разведками намерение Москвы следовать духу пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. в совокупности с их докладами об отсутствии у Германии перспектив на скорый разгром РККА побудили Японию весной 1942 г. окончательно отказаться от нападения на СССР.