Усиление советских войск на Дальнем Востоке и активизация здесь японской разведки являлись следствием глобальных изменений военно-политической обстановки, которые произошли после Первой мировой войны и Вашингтонской конференции. Начало в 1929 г. международного экономического кризиса, заключение Японией в 1930 г. Лондонского морского договора, оккупация Маньчжурии и создание там марионеточного государства в 1932 г., исключение империи из Лиги Наций в 1933 г., преждевременный выход из Вашингтонского и Лондонского соглашений в декабре 1934 г. – все это напрямую затрагивало интересы Токио и уже не вписывалось в рамки действовавшего с 1923 г. «Курса национальной обороны империи».

Поэтому весной 1936 г. верховное командование японской армии и флота пришло к выводу о необходимости пересмотра военной доктрины империи и включения Советского Союза в число главных противников. Несмотря на традиционную ориентацию ВМФ на подготовку к возможному столкновению с США, мнение начальника МГШ, выраженное с подачи 1-го (оперативного) управления совместно с начальником Генерального штаба в мае 1936 г., сводилось к тому, что, хотя Советский Союз декларативно заявлял о миролюбии, в действительности он стремился завоевать мировое господство путем установления диктатуры пролетариата и наращивания военных приготовлений, занимался «обольшевичиванием» Внешней Монголии, Синьцзяна и Китая, и в случае возникновения войны между империей и другим государством обязательно воспользовался бы этим для нагнетания обстановки. Поэтому флот был солидарен с армией в вопросе внесения СССР в число главных противников.

Впрочем, морское ведомство вполне трезво оценивало советский военно-морской потенциал на Дальнем Востоке и перспективы его усиления: МГШ считал, что располагавший малочисленным флотом Советский Союз активно наращивал подводные силы и морскую авиацию на театре, но полагал, что строительство им кораблей класса «крейсер – линкор» – дело далекого будущего. Кроме того, обстановка в Европе не позволяла СССР в короткие сроки усилить ТОФ за счет межтеатрового перехода кораблей с запада[142].

Поэтому главную угрозу для империи с точки зрения флота по-прежнему представляла Америка. В подготовленных для начальника МГШ материалах 1-го управления по этому поводу отмечалось: «США в своей дальневосточной политике традиционно настаивают на соблюдении принципа «открытых дверей и равных возможностей в Китае». С помощью сильных Вооруженных сил, особенно флота, они намерены контролировать Тихий океан и препятствовать расширению влияния нашей империи на Дальнем Востоке. Поэтому в случае, если империя для обеспечения ею вечного мира на Дальнем Востоке станет неуклонно расширять там свое господствующее положение, США до последнего будут придерживаться своей дальневосточной политики. И если они по собственной воле будут поддерживать третью державу и манипулировать ею, чтобы вредить реализации нашего национального курса, империя обязана решительно пресечь эти шаги»[143].

3 июня 1936 г. император утвердил новые «Курс национальной обороны империи» и «Программу применения Вооруженных сил». Ожидаемо, главными противниками Японии в них были названы США и Советский Союз, которые могли помешать ей в «превращении в стабилизирующую и самую влиятельную силу в Восточной Азии, в обеспечении развития государства за счет модернизации Вооруженных сил и использования соответствующих дипломатических мер, а в случае внезапного возникновения чрезвычайной ситуации – в захвате инициативы и достижении целей войны»[144]. Согласно обновленной военной доктрине, боевой состав ВМФ Японии на случай войны с США должен был насчитывать 12 линкоров, 10 авианосцев, 41 тяжелый и легкий крейсер, 96 эсминцев, 70 подводных лодок[145].

В это же время советское военно-политическое руководство обратило внимание на создание большого океанского флота и радикальное усиление военно-морских сил на Дальневосточном театре.

3 февраля 1936 г. Совет Труда и Обороны принял постановление «О морском судостроении на Дальнем Востоке», согласно которому в 1937 г. планировалось ввести в состав ТОФ 2 лидера эсминцев проекта 38 и 6 эсминцев проекта 7. Корпуса лидеров и эсминцев в разобранном виде должны были из Николаева по железной дороге доставляться для окончательной сборки на заводы № 199 (Комсомольск-на-Амуре) и № 202 (Владивосток). Этим же постановлением было спланировано строительство в 1937–1939 гг. на комсомольском заводе 2 легких крейсеров проекта 26-бис.

Решение о строительстве большого океанского флота было утверждено постановлением Совета Труда и Обороны 27 мая 1936 г., согласно которому к концу 1943 г. в боевой состав РККФ должны были войти 8 линкоров и 18 тяжелых крейсеров. Не прошло и месяца, как Совет народных комиссаров СССР (СНК) утвердил более масштабную кораблестроительную программу до 1947 г. по вводу в строй 533 боевых кораблей общим стандартным водоизмещением свыше 1 300 000 т, в т. ч. 24 линкоров, 20 легких крейсеров, 17 лидеров эсминцев, 128 эсминцев, 344 подводных лодок. Из этого числа 232 корабля предназначались для ТОФ, в т. ч. 6 линкоров, 8 легких крейсеров, 6 лидеров, 44 эсминца и 168 подводных лодок[146].

Японская военно-морская разведка не смогла своевременно вскрыть принятие этой грандиозной программы. Выступая в декабре 1936 г. на секретном заседании Японской дипломатической ассоциации с докладом «О характере военно-морского бюджета на 1937 финансовый год и полной картине связанных с флотом вопросов национальной обороны», начальник Бюро военных дел Военно-морского министерства контр-адмирал Тоёда Суэми следующим образом прокомментировал состояние ТОФ: «Лишь в последние годы российский флот начал быстро повышать свою боевую готовность, и этот факт не может быть проигнорирован нашим флотом, мы серьезно его изучаем. Ядро российского флота на Дальнем Востоке составляют 50 подводных лодок. В целом Россия обладает примерно 120 субмаринами, из которых около 50 переброшены на Дальний Восток. Кроме того, здесь имеются 6 эсминцев [сторожевых кораблей] небольшого водоизмещения, а также так называемые быстроходные торпедные катера чрезвычайно малого водоизмещения в 10 тонн [ «Ш-4»], которые, как я полагаю, в зависимости от обстановки используются как морские охотники или по прямому предназначению. 100 таких катеров базируются на Владивосток и в случае отражения Россией нападения японского флота, бесспорно, смогут оказать ему серьезное сопротивление. Однако военно-морская мощь и господство на море не могут быть обеспечены только подводными лодками и торпедными катерами. Так или иначе, для этого нужен сбалансированный флот с ядром из кораблей класса «линкор – крейсер», однако имеющийся у России хороший оборонительный потенциал с точки зрения завоевания морского господства на Дальнем Востоке, думаю, не даст ей ни единого шанса на победу в сражении против японского флота»[147].

Спустя полгода, в мае 1937 г., Главное управление кораблестроения ВМФ Японии подготовило секретный доклад «Основные тенденции судостроения в ВМС ведущих стран», в котором констатировало динамичное развитие кораблестроительной промышленности во всем мире, вызванное ростом международной напряженности и гонкой вооружений, отметило ставку мировых держав на создание линейного флота, проанализировало развернувшееся в Европе англо-германское морское соперничество, а в части, касавшейся СССР, лишь упомянуло о строительстве легкого крейсера водоизмещением 2895 т, коим являлся заложенный на итальянских верфях лидер эсминцев «Ташкент»[148].

В то же время в материалах РУ МГШ начали фигурировать сообщения о строительстве Советским Союзом авианосцев. Эксперты военно-морской разведки Японии отмечали в ноябре 1936 г.: «Авианосец «Красный моряк» имеет водоизмещение 7600 тонн, скорость хода, вероятно, 18 узлов, вооружен 18 истребителями и 9 разведчиками. Считается, что он перестроен из незаконченного крейсера времен Первой мировой войны, на его мачте смонтированы специальные крепления для швартовки дирижаблей. Однако существование этого корабля – под вопросом»[149]. С ноября 1938 г. в справочных материалах МГШ стал упоминаться авианосец «Сталин» водоизмещением 9000 т и скоростью хода 30 узлов, который имел на вооружении 22 боевых самолета[150]. Источником сведений о советских авианосцах выступал справочник «Jane’s Fighting Ships».

Изменение военной доктрины империи, серьезный рост мощи флотов потенциальных противников и новые достижения в области кораблестроения, радиолокации, артиллерии, авиации и пр. обусловили значительное увеличение круга решаемых японской военно-морской разведкой задач. Согласно агентурно изъятому американской контрразведкой у резидента в Филадельфии капитана 3-го ранга Омаэ Тосикадзу («Фукути Гисабуро») вопроснику на 1937 г., РУ МГШ вело сбор информации во всем мире по 14 направлениям: «Тактика» (общие вопросы, боевые действия ночью, применение торпедного вооружения эсминцами, подводными лодками, морской авиацией ночью и днем, применение артиллерийского вооружения и морской авиации, построение ордера и организация противолодочной обороны), «Опознавание «свой – чужой», «Организация боевой подготовки и военного обучения», «Боевые возможности линкоров и тяжелых крейсеров», «Кадры», «Защита» (борьба за живучесть корабля, химическая защита, ПВО, противолодочная оборона, противоминная защита), «Боевые корабли» (тактико-технические характеристики авианосцев, ПЛ, минных заградителей, кораблей охраны водного района), «Служба наблюдения и связи», «Разведка», «Вооружение, военная и специальная техника» (корабельная артиллерия, торпедное, авиационное вооружение, средства радиосвязи), «Судовые энергетические установки и авиационные двигатели», «Таблицы и карты», «Военно-географическое описание зарубежных стран и потенциальных театров военных действий», «Разное» (гидрология, метеорология, сухопутные войска, материалы и технологии, применяемые в авиации, военное право и пр.). Относительно СССР японскую военно-морскую разведку особо интересовали состояние надводных и подводных сил, морской авиации и береговой обороны в районе Владивостока, организация противолодочной обороны ВМБ (противолодочные сети, гидрофоны, мины, охотники за подводными лодками, береговое оборудование и пр.), развитие аппаратуры для подводной сварки и резки, инструментов для работы под водой, а также промышленное производство судовых энергетических установок[151].

Для воспрепятствования деятельности японской военно-морской разведки советские органы госбезопасности проводили встречные оперативные мероприятия, которые с 1932 г. сопровождались постепенным ужесточением административного режима на советском Дальнем Востоке и усилением контроля за проживавшим в регионе населением.

Первым шагом стало принятие 27 декабря 1932 г. ЦИК и СНК СССР постановления «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов», вводившее единое удостоверение личности (паспорт), институт обязательной прописки и выписки, а также ограничения на проживание в отдельных местностях. Кроме того, были установлены категории лиц, подлежавшие выселению из режимных районов, в т. ч. нарушители границы, бывшие заключенные, царские офицеры и жандармы. В 1933 г. режимными территориями были объявлены Владивосток, Хабаровск, Никольск-Уссурийский (Уссурийск), Спасск-Дальний, Северный Сахалин, 100-километровая полоса границы с Маньчжурией, восточная часть Дальневосточного края, проживание в которых без паспорта запрещалось. Паспортизация Дальнего Востока завершилась к 1 октября 1934 г., а 17 июля 1935 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О въезде и проживании в пограничных полосах», разрешавшее пребывание в погранполосах и запретных погранзонах только с санкции НКВД СССР, и уголовную ответственность для должностных лиц, допустивших нарушителей в запрещенные районы[152].

Поскольку основу агентуры японской разведки, работавшей в Приморье по ОКДВА и ТОФ, составляли проживавшие там корейцы, 21 августа 1937 г. СНК СССР и Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) (ЦК ВКП(б)) приняли постановление «О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края», подорвавшее вербовочную базу разведорганов Квантунской, Корейской армий и военной жандармерии.

1 февраля 1938 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) установили запретную пограничную зону в Дальневосточном крае, Читинской области и Бурят-Монгольской АССР, включавшую железную дорогу от Иркутска до Хабаровска, все районы к югу от этого участка, районы к востоку от рр. Уссури и Амур и всю территорию Камчатской, Нижне-Амурской и Сахалинской областей. На данную зону распространялись ограничения для пребывания населения в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 17 июля 1935 г. «О въезде и проживании в пограничной полосе», из нее были выселены антисоветские и неблагонадежные элементы, вводился запрет на пребывание иностранцев, за исключением транзитных пассажиров[153]. В 1938 г. были также предприняты попытки депортировать все китайское население за пределы Дальнего Востока, однако они закончились безрезультатно.

Административные меры сопровождались укреплением пограничного режима. С 1935 по 1941 г. численность личного состава Забайкальского, Хабаровского и Приморского погранокругов НКВД СССР выросла с 13 216 до 22 760 чел., что позволило увеличить плотность охраны сухопутной границы с Японией, Маньчжурией и Кореей с 3 до 5 чел. на 1 км. С 1939 г. для обнаружения нарушителей госграницы стали применяться: вспаханная контрольно-следовая полоса, простейшие технические средства (семафоры, хлопушки, трещотки и т. п.); началось интенсивное строительство наблюдательных вышек, скрытых и открытых наблюдательных пунктов. В совокупности эти меры резко ограничили возможности разведорганов японской армии и флота по выводу агентуры на сопредельную советскую территорию[154].

По линии территориальных органов госбезопасности за владивостокским генконсульством было установлено плотное наружное наблюдение, к его сотрудникам подводилась надежная агентура и доверенные лица, предпринимались попытки тайного проникновения в здание дипмиссии и изъятия ее служебной документации. Так, через возможности осведомителя, завербованного в генеральном консульстве Японии в г. Владивостоке, изучалась и анализировалась деятельность консула, который занимался сбором разведывательной информации, в т. ч. и агентурными методами. Был проведен ряд выемок секретных документов, среди которых удалось получить годовой план работы консульской разведки и пр.[155]

Большую помощь в контрразведывательной работе по японскому направлению оказала служба перлюстрации корреспонденции, которая позволяла выявлять отдельные устремления японских спецслужб и собранные ими материалы. Органам госбезопасности удалось реализовать ряд разведывательных и контрразведывательных операций, в результате которых была перлюстрирована переписка посольства и отдельных консульств с МИД Японии.

Так, было установлено, что японский МИД доставлял диппочту, упакованную в вализы, во Владивосток, где они отправлялись японскими курьерами с почтовым поездом без сопровождения, а в Москве из вагона диппочту принимали сотрудники японского посольства. Для ознакомления с японскими вализами непосредственно в почтовом вагоне поезда Владивосток – Москва, который находился в пути от 6 до 8 суток, оборудовали отсек с лабораторией Спецотдела ГУГБ НКВД СССР. В ней с ювелирной точностью и аккуратностью последовательно осуществлялось: вскрытие внешних упаковок вализ, мешков (в зависимости от характера почты); с момента отправления поезда – фотографирование их содержания; обратный процесс запечатывания диппочты без каких-либо следов вскрытия. Последний этап являлся наиболее ответственным, т. к. малейшее упущение (по-иному сложенные тончайшие, легко разрушающиеся листы рисовой бумаги, из которых изготовлялась подкладка внутренних упаковок, царапина или помятости) могло дать японцам повод к подозрениям. К моменту запечатывания пакетов и вализы специально выделенный специалист уже имел приобретенные из Японии сравнительные характеристики клеев, сургуча, чернил, которыми производились необходимые надписи и отметки. Если пакеты заменялись на новые, то специалист по почеркам делал абсолютно идентичные надписи на новых упаковках и т. п.[156]

Особый отдел ГУГБ НКВД ТОФ продолжал подчиняться Приморскому управлению, которое и несло основную нагрузку по японской линии, а оперативные сотрудники морской контрразведки преимущественно занимались вопросами обеспечения режима секретности и боеготовности частей и подразделений флота. Однако, в конце 1930-х гг. численность кадрового состава, его профессиональная подготовка вызывали определенные сложности при осуществлении активной контрразведывательной деятельности против японских спецслужб.

Стоит отметить, что дефицит кадров был вызван как репрессиями среди сотрудников морской контрразведки в 1937–1938 гг., так и резким ростом советских ВМС на Дальнем Востоке: по состоянию на февраль 1939 г. штаты ОО НКВД ТОФ составляли 184 чел., а некомплект – 64 чел. Из-за острой нехватки квалифицированных кадров оперативного состава 52 военных контрразведчика ТОФ имели стаж работы в органах госбезопасности менее года, а 28 сотрудников были приняты в отдел из числа демобилизованных военнослужащих. Ситуация с кадрами начала улучшаться только к 1940 г.[157]

Тем не менее советская контрразведка добывала информацию о направлениях и результатах разведывательной деятельности Японии против ТОФ. Так, она точно знала, что японские спецслужбы оказались хорошо осведомлены о ходе строительства военного порта в Советской Гавани, количественном и качественном составе рабочих, мощности строящегося судостроительного комплекса, численности и вооружении местного военного гарнизона и даже планируемых сроках сдачи важнейших объектов в эксплуатацию. Советская контрразведка также установила, что в октябре 1937 г. японской разведке стало известно о постройке на Дальзаводе эсминца водоизмещением в 3000 т, работы по которому в ближайшее время должны были завершиться[158].

Кроме того, с 1937 г. советское руководство взяло курс на максимальное ограничение пребывания японцев во Владивостоке, особенно тех, кто был связан с деятельностью порта и морскими перевозками. К этому времени транспортно-экспедиционная контора «Сёсэн гуми», ежегодно арендуя в порту причалы и складские помещения с разрешения Наркомата водного транспорта СССР, осуществляла агентские операции компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн», первая из которых занималась морскими перевозками из Цуруга во Владивосток на пароходе «Сайбэрия-мару», вторая – из Осака на пароходах «Конгосан-мару» и «Тёдзусан-мару» (с 1 апреля 1937 г. только на «Конгосан-мару»)[159].

В справочных материалах органов ОГПУ – НКВД «Сёсэн-гуми» фигурировала как фирма-прикрытие для японской разведки на советском Дальнем Востоке. Докладывая 20 марта 1933 г. руководству страны о разоблачении контрреволюционной шпионской повстанческой диверсионной организации в угольной и соляной промышленности Дальневосточного края, начальник Экономического управления ОГПУ Л. Г. Миронов информировал, что она была создана японским резидентом полковником Гото (тем же, с кем была связана разоблаченная двумя годами ранее «военно-морская группа» С. С. Носилова), «являвшимся зам.[естителем] зав.[едующего] японской фрахтовой конторой «Сиосен-Гуми»[160]. В закрытом письме ГУГБ НКВД СССР № 60268 от 20 сентября 1937 г. территориальным подразделениям «Сёсэн-гуми» наряду с транспортной фирмой «Кокусай унъю» также характеризовалась как коммерческое предприятие, которое проводило «значительную вербовочную работу по заданиям японской разведки»[161].

Первые попытки ограничить доступ японцев во Владивосток относились к 1934 г., когда командующий МСДВ М. В. Викторов поставил перед Москвой вопрос о полном закрытии залива Петра Великого для захода иностранных рыболовных судов. Хотя это предложение было отклонено, 5 декабря 1934 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило закрыть для плавания иностранных судов Уссурийский залив, заливы Стрелок, Америка, Ольга и Владимир[162].

В связи с ростом напряженности во взаимоотношениях с Японией 22 декабря 1936 г. руководство Владивостокского торгового порта уведомило директора «Сёсэн гуми» Кондо Сигэси о непродлении аренды занимаемых его фирмой складов и офисов на территории 34-го причала и предоставлении взамен площадей в более отдаленном районе – на Эгершельде[163].

Спустя две недели, 3 января 1937 г., постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) было решено установить в отношении японских пароходов, заходящих во Владивосток, режим, аналогичный тому, которому подвергались со стороны японских властей советские пароходы, с тем, чтобы в случае необходимости распространить его на японские пароходы, заходящие на рыболовные участки на Камчатке и на японские концессии на Сахалине. 23 января Политбюро поручило наркому водного транспорта Н. И. Пахомову через Дальневосточное пароходство заявить «Сёсэн гуми» о невозможности подписания соглашения на 1937 г. об аренде каких бы то ни было причалов во Владивостокском порту[164].

Одновременно в декабре 1936 г. – январе 1937 г. органы госбезопасности задержали по подозрению в ведении военного шпионажа сотрудников представительства «Сёсэн гуми» во Владивостоке Накага Итиро и Такахаси Дайдзи. Последний, как сообщал в МИД японский генконсул Сугисита Юдзиро, получил от незнакомца на улице днем 4 января 1937 г. неподписанный конверт, сразу же после чего был арестован сотрудниками НКВД, доставлен в следственное помещение, где письмо было вскрыто, а Такахаси предъявлено обвинение в ведении шпионажа. Автором послания являлся некий Винер, который сообщал в нем, что по заранее полученному приказу попал за преступление во владивостокскую тюрьму, был приговорен судом к 5 годам принудительных работ и отбывал наказание в Комсомольске-на-Амуре. Винер описывал стремительное развитие этого города, докладывал о ведущемся там строительстве 2 больших боевых кораблей и 2 подводных лодок, сообщал, что по приказу сотрудников харбинской военной миссии неких Масуда, Одзава и Куроки уже второй раз нелегально пробирался во Владивосток, чтобы передать информацию, и просил обеспечить его деньгами. Хотя на следующий день Такахаси вышел на свободу под подписку о невыезде из Владивостока, 27 марта он был арестован повторно. Попутно органы НКВД задержали капитана парохода «Сайбэрия-мару», которого пытались использовать для получения доказательств шпионской деятельности Такахаси и младшего переводчика генерального консульства Маэда Киитиро[165].

В это же время, в 1936 г., Особым отделом ГУГБ НКВД ТОФ и Приморским областным управлением НКВД СССР велось дело по ликвидации японской шпионской организации, созданной под руководством японской военной миссии в г. Хуньчуне[166]. Организация представляла сеть шпионов во Владивостоке и ближайших от города районах Приморской области (Океанская, 26-я верста, Шкотовский район). Всего по делу было арестовано 15 шпионов и их пособников. У ряда арестованных при обыске обнаружены шпионские задания и письменные сведения. Раскрытию данной организации помог случай: сотрудники 58-го пограничного отрядя (п. Гродеково, ныне – пгт Пограничный) задержали закордонного разведчика. Задержанный, бывший китайский разведчик Зан Юйчин, на деле оказался квалифицированным японским разведчиком. Впоследствии по показаниям китайца и его пособников контрразведчики арестовали 9 чел.

Указаные выше репрессии помешали успешному завершению оперативной разработки «Организаторы», которую в 1930-е гг. вели сотрудники иностранного отдела Приморского областного управления НКВД СССР и Особого отдела ГУГБ НКВД ТОФ. Операция проводилась против Дальневосточного центра Братства Русской Правды (БРП), а также связанных с ним органов японской разведки в Маньчжурии и Корее, французской и английской разведок в Шанхае. Представители БРП пытались создать нелегальные подрывные структуры в Приморье, занимались сбором разведывательной информации на флоте и в армии. Органам госбезопасности удалось организовать легендированные организации БРП во Владивостоке («руководителем» подпольной организации во Владивостоке стал Г. Куприянович) и других населенных пунктах (в которые якобы входили бывшие белые офицеры и представители антисоветски настроенной интеллигенции), внедрить в ее руководящие органы в Харбине и Шанхае своих людей. На протяжении шести лет иностранные разведки получали от «братьев» на советской территории «достоверную информацию», которая тщательно готовилась органами госбезопасности. В свою очередь сотрудники советской разведки регулярно получали ценную информацию о замыслах белоэмигрантских организаций и иностранных спецслужб против СССР, что позволяло контрразведывательным органам принимать соответствующие меры по нейтрализации их враждебных намерений[167].

Продолжая оказывать давление на японцев, 29 января советские власти потребовали от транспортно-экспедиционной конторы до 1 февраля передать им используемые «Сёсэн гуми» пристани, а 5 февраля уведомили о запрете на эксплуатацию во Владивостокском порту пристаней, офисных помещений и отказали в праве дальше заниматься там предпринимательской деятельностью. Спустя месяц, 19 марта 1937 г., советник японского посольства Сако Сюити встретился в Москве с заведующим II Восточным отделом НКИД Б. И. Козловским, который уведомил его о том, что советское руководство отказывается предоставлять лицензию «Сёсэн гуми» на право ведения деятельности во Владивостокском порту в 1937 г., не планирует препятствовать рейсовому сообщению между Владивостоком и Японией, но отныне этим вопросом будет заниматься Главморагентство[168].

Козловский заявил, что советские власти «готовы, однако, разрешить японским пароходным компаниям иметь постоянно во Владивостоке одного представителя и при нем секретаря». После серии переговоров 2 сентября 1937 г. во Владивостоке между управлением порта и компаниями «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн» был подписан договор об агентском обслуживании японских судов и 17 октября дано разрешение на аккредитацию представителя данных фирм и его секретаря[169]. Ими стали сотрудники «Китанихон кисэн» Баба Кацуо и Танака Хироо (спустя несколько месяцев – Оцука Такэёси). По условиям договора посещение порта представителем допускалось только по разовому пропуску, выдаваемому советской стороной для каждого отдельного случая[170]. Рейсовые перевозки по маршруту Цуруга – Сэйсин – Расин – Владивосток в 1935–1939 гг. осуществлялись пароходом «Сайбэрия-мару» компании «Китанихон кисэн» и ее преемника «Ниппонкай кисэн» в 1939–1941 гг. судами «Харубин-мару», «Кэхима-мару» и «Канан-мару» и были прекращены в связи с угрозой судоходству из-за постановки советских плавающих мин в ноябре 1941 г.[171]

Ужесточение контрразведывательного режима во Владивостоке потребовало от РУ МГШ принятия дополнительных мер по укреплению имеющихся оперативных позиций в городе. Так, в ответ на фактическое выдворение с территории порта японских представителей и депортацию корейского населения из Приморья, в 1937 г. военно-морская разведка по соглашению с МИД направила во Владивосток своего резидента – офицера флота в запасе под прикрытием должности сотрудника генерального консульства[172].

Им стал капитан 2-го ранга в запасе Танигути Нобуёси. Его назначение на должность руководителя владивостокского разведаппарата оказалось неслучайным: Танигути проходил службу на должностях инженера подводной лодки «И-21» (1926–1928) и преподавателя школы подводного плавания (1928–1930), а позднее командовал тральщиком и преподавал в минно-торпедной школе (1930–1934). В качестве резидента Танигути находился во Владивостоке до 1940 г., пока перед генконсульством не началось строительство многоэтажного здания, затруднившее визуальное наблюдение за акваторией главной базы ТОФ. После этого сбор информации в интересах военно-морской разведки был возложен на одного из сотрудников генерального консульства: известно, что в 1939–1941 гг. младший секретарь Такасуги Нобору по ее заданию завербовал 6 агентов из числа советских граждан, включая работников судостроительных и судоремонтных предприятий Владивостока[173].

По сложившейся практике, отобранные в качестве легальных резидентов офицеры флота увольнялись в запас, затем закреплялись за МГШ в качестве внештатных сотрудников и по согласованию с МИД по настоящим или вымышленным установочным данным направлялись на должности прикрытия в консульские учреждения. Кроме того, решавшие в рамках межведомственного взаимодействия разведывательные задачи МГШ работники МИД параллельно закреплялись за флотским управлением Ставки в качестве внештатных сотрудников, продолжая выполнять непосредственные обязанности в дипломатических представительствах.

МИД Японии не только поощряло подобную практику, но после начала японо-китайской войны инициативно предприняло меры по усилению взаимодействия с военно-морской разведкой на советском направлении. 21 июля 1937 г. заместитель министра иностранных дел Хориноути Кэнсукэ обратился к заместителю военно-морского министра вице-адмиралу Ямамото Исороку с просьбой подобрать двух специалистов по Советскому Союзу, которые с конца июля могли бы 1–3 раза в неделю участвовать в совместных совещаниях с сотрудниками 3-го (русского) отдела Исследовательского управления МИД для определения направлений разведывательной деятельности, обмена и оценки собранной по СССР информации. Откликнувшись на просьбу дипломатического ведомства, 2 августа 1937 г. флот назначил ответственными за связь с МИД начальника русского отделения РУ МГШ капитана 2-го ранга Накасэ Нобору и бывшего резидента в США, сотрудника 1-го отдела Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства капитана 3-го ранга Фудзии Сигэру. Одновременно по приглашению МИД в совещаниях стал участвовать сотрудник советского отдела РУ ГШ капитан Котани Эцуо[174].

Несмотря на ужесточение административного и контрразведывательного режимов на советском Дальнем Востоке, массовую депортацию корейского населения из Приморья, ограничение пребывания представителей японских судоходных компаний во Владивостокском порту, военно-морская разведка Японии имела на рубеже 1937–1938 гг. достаточно точную информацию о ТОФ.

По данным РУ МГШ на 10 декабря 1937 г., в его боевом составе насчитывалось 67 подводных лодок, 2 эсминца, 6 сторожевых кораблей, 5 минных заградителей, вспомогательный крейсер, около 80 торпедных катеров и 8 тральщиков. По этим же сведениям, в процессе сдачи во Владивостоке находились 4 большие ПЛ, еще 3–4 аналогичные субмарины собирались там же на стапелях. Кроме того, сотрудники флотской разведки полагали, что во Владивостоке строится боевой корабль водоизмещением около 3000 т, предположительно крейсер, и заявляли о достройке во Владивостоке спущенных со стапелей «Дальзавода» в июне и октябре 1937 г. 2 эсминцев водоизмещением 1500 т[175]. На момент составления доклада ТОФ насчитывал не 67, а 65 подводных лодок ПЛ (японцы, очевидно, не знали о гибели в 1935 г. «Щ-103» и отмене строительства «М-29», остальные субмарины были показаны верно), 2 эсминца («Сталин» и «Войков» как и указали японцы), 6 сторожевых кораблей (правильно установленные МГШ «Гром», «Молния», «Зарница», «Метель», «Вьюга», Бурун»), 6, а не 5 минных заградителей (достоверно установленные МГШ «Аргунь», «Астрахань», «Теодор Нетте», плюс «Ворошиловск», «Томск» и «Яна», ошибочно принятые японцами за «Симферополь» и «Тобольск»), 9, а не 8 тральщиков, 99, а не 80 торпедных катеров. Хотя японцы правильно установили, что во Владивостоке достраивались спущенные на воду эсминцы «Рьяный» и «Резвый», они не подозревали о спуске на воду на заводе № 199 (Комсомольск-на-Амуре) эсминца аналогичного проекта «Решительный». Ошибочным являлось их утверждение о постройке на стапелях «Дальзавода» 3000-тонного крейсера, так как в декабре 1937 г. там строились только эсминцы «Разумный» и «Разящий» водоизмещением по 1657 т[176].

Значительная часть сведений поступала в Разведуправление от резидента в Сэйсине капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи. Как уже отмечалось, основными источниками информации для него в этот период были результаты визуальных наблюдений за обстановкой во Владивостокском порту с высот на прилегающих корейской и маньчжурской территориях и доклады агентуры среди экипажей судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн». Полученные данные с периодичностью 1–2 раза в неделю он рассылал в несколько адресов, включая японские военные миссии, отделение военной жандармерии в г. Расине и штаб Корейской армии, от которых, в свою очередь, получал интересующие его сведения. Типичная сводка содержала перечень стоявших на рейде Владивостока боевых и вспомогательных кораблей ТОФ с указанием их класса, количества, особенностей конструкции (число труб, наличие торпедных аппаратов, калибр и месторасположение артиллерийских орудий и т. д.), иногда наименований, а также времени захода и выхода из гавани. Корейскую агентуру Минодзумы использовал для проникновения в районы компактного проживания советских корейцев на юге Приморского края[177].

Начальник штаба Корейской армии генерал-майор Куно Сэйити так характеризовал деятельность Минодзумы в этот период: «Данная информация является результатом обобщения сведений капитана 1-го ранга Минодзума, который действует с позиций Сэйсина – основного порта для имеющих тесную связь с Владивостоком судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн». Он превратил Сэйсин в опорную базу для сбора разведывательных данных на море, организовал непрерывное наблюдение и таким образом получает абсолютно точную информацию. В настоящее время сведения Минодзума о ТОФ, по нашей оценке, являются для армии наиболее ценными»[178].

В начале февраля 1938 г. сэйсинская резидентура подготовила для МГШ и командования Корейской армии подробный доклад о ТОФ, дававший представление о текущем состоянии его корабельного состава, системе базирования и уровне боевой подготовки. Минодзума, в частности, писал в предисловии: «Тихоокеанский флот из года в год наращивает свою активность и его прежний облик изменился до неузнаваемости. Если смотреть на корабельный состав, то он значительно увеличился за счет возрастания начиная с 1933–1934 гг. производственных мощностей дальневосточных судостроительных заводов, перевозки сухопутным путем малых боевых кораблей и катеров, закупки эсминцев в Италии и межтеатрового перехода части вымпелов из европейской части СССР. Кроме того, в прошлом году было отмечено появление больших подводных лодок.

Боевая подготовка Тихоокеанского флота за последние 3–4 года усилилась, совершаются выходы в океан и проводятся учения в открытом море.

Следует обратить внимание на то, что в последнее время в Советской Гавани, Де-Кастри, Нагаева и других районах оборудованы военно-морские базы, а также на то, что за счет освоения Северного морского пути осуществляется перевод боевых кораблей. Все это свидетельствует о самом серьезном внимании, которое советское руководство уделяет своим военно-морским силам на Дальнем Востоке с целью установления контроля над Японским морем.

Заход прошлым летом во Владивосток 5 боевых кораблей американского Азиатского флота, принятие новой судостроительной программы, образование Народного комиссариата ВМФ и прочие факты свидетельствуют о намерениях советского руководства в ближайшее время нарастить свои военно-морские силы, поэтому необходимо самым внимательным образом наблюдать за дальнейшим состоянием Тихоокеанского флота»[179].

Однако Минодзума был основным, но не единственным источником информации военно-морской разведки о ТОФ, поэтому Разведуправление тщательно сопоставляло его данные с другими материалами, отсеивало сомнительные и недостоверные, после чего аккумулировало их в разведывательные сводки, которые рассылало в различные инстанции, прежде всего, в 1-е управление МГШ – центральный орган оперативного планирования японского флота. Главными источниками дублирующей информации были доклады владивостокского генерального консульства и действующей с его позиций резидентуры МГШ, причем дипмиссия собирала интересующие флот сведения также преимущественно методом наблюдения за гаванью[180].

Так, в уже цитированном докладе о ТОФ за февраль 1938 г. Минодзума показал наличие на советском Дальнем Востоке 71 подводной лодки (в т. ч. по 57 резидент имел абсолютно достоверную информацию), 12 эсминцев (8), 4 сторожевых кораблей (4), 5 вспомогательных крейсеров (4) и около 60 торпедных катеров (60). В Разведуправлении эти цифры после обработки и оценки были скорректированы следующим образом: по ПЛ – с 71 до 59, по эсминцам – с 12 до 2 (помимо «Войкова» и «Сталина» Минодзума причислил к эсминцам 2 пограничных сторожевых корабля «Киров» и «Дзержинский», 5 сторожевых кораблей типа «Ураган» и 3 безымянных боевых корабля водоизмещением 800–1000 т), по сторожевым кораблям – с 4 до 6, по вспомогательным крейсерам – с 4 до 1 (к этому классу Минодзума ошибочно отнес минные заградители), по торпедным катерам – с 60 до 80. Естественно, что данные 3-го управления МГШ были ближе к действительности. Кроме того, резидент ошибочно утверждал, что в состав ТОФ вошли закупленные в США в 1937 г. 2 подводные лодки водоизмещением 1500 т, а сборка уже доставленных на Дальний Восток субмарин помимо Владивостока велась в Советской Гавани[181].

Еще одним следствием ужесточения контрразведывательного режима в Советском Союзе и роста напряженности в его взаимоотношениях с Японией стало усиление с 1938 г. работы разведаппаратов 3-го управления МГШ с позиций сопредельных с СССР стран Европы и Азии, а также перенос центра тяжести в сборе информации с агентурной разведки на радиоразведку и криптоанализ.

В связи с закрытием японского консульства в Одессе в сентябре 1937 г. МГШ был вынужден восстановить ВМАТ при посольстве в Турции, который с февраля 1938 г. по январь 1945 г. вел разведку на Черном море с позиций Анкары, Софии и Бухареста. В вопросе контроля над судоходством через Босфор атташе тесно взаимодействовал с послом, располагавшим собственной агентурой. Одновременно в феврале 1938 г. ВМАТ в СССР был аккредитован по совместительству в Финляндии[182].

В Корее для организации взаимодействия флотской разведки с военной жандармерией, японскими военными миссиями, дипломатическими и правительственными учреждениями 30 апреля 1938 г. была образована военно-морская миссия в Сеуле во главе с капитаном 2-го ранга Того Минору, который еще 1 декабря 1936 г. в качестве резидента от МГШ был прикомандирован к Корейскому генерал-губернаторству. Как координирующий орган миссия просуществовала до августа 1945 г.[183]

Параллельно к работе по получению достоверной информации о советском флоте МГШ Японии подключил собственную службу радиоразведки и криптоанализа. Предпосылками к этому стали возраставший из года в год радиообмен боевых кораблей, морской авиации и органов военного управления ТОФ, а также недостаточный, по мнению ряда отечественных историков, уровень дисциплины его командного состава в вопросе использования шифродокументов, хотя еще в 1926 г. в штабах МСДВ и Амурской военной флотилии были образованы шифрорганы, а к 1929 г. штатные шифровальные посты появились на всех надводных кораблях 1-го и 2-го рангов.

Так, в сентябре 1937 г. на ТОФ прошли масштабные учения («учебно-боевая операция»), которые выявили серьезные недостатки в соблюдении требований скрытого управления войсками. Итоговые документы свидетельствовали: «Некоторые части оставили на зимних квартирах ключи от кодов, затем посылали за ними в штаб из районов учений ˂…˃ допускалась передача распоряжений открытым текстом». Начальник ВВС ТОФ комкор Л. И. Никифоров именно таким образом был вынужден ставить задачу недавно назначенному начальником штаба 28-й авиабригады капитану Фельдшерову[184].

Ситуация не изменилась и год спустя. Начальник 8-го (шифровального) отдела штаба ТОФ интендант 1-го ранга Алексеев, принимавший участие 13–18 октября 1938 г. в двусторонних учениях флота как посредник по скрытому управлению войсками, отмечал в итоговом докладе: «Командиры оперативного отдела штаба ТОФ до сего времени являются немощными в вопросах кодированной сводки и не могут, а в ряде случаев и не хотят, лично работать не только по командирскому коду, но даже по специально созданной для оперативного дежурного таблице условных сигналов»[185].

Задача перехвата линий радиосвязи флотов потенциальных противников с 1 декабря 1916 г. была возложена в МГШ на 4-й отдел 2-го отделения, который 1 декабря 1922 г. избавился от несвойственных ему функций организации военной службы и полностью сосредоточился на радиоразведке, шифро- и радиосвязи. Штатная численность подразделения составляла 4 офицера, в ноябре 1929 г. к нему также был прикомандирован 1 офицер от армии[186].

Основоположником дешифровального дела в японском флоте стал назначенный в апреле 1921 г. в 4-й отдел капитан-лейтенант Накасуги Кюдзиро, который в феврале 1923 г. вместе с армейскими офицерами прослушал семинар ведущего польского криптографа Яна Ковалевского по методике взлома советских шифров. В связи с отсутствием активного радиообмена между кораблями и органами военного управления Дальневосточной военной флотилии на Тихоокеанском театре основные усилия дешифровальной группы Накасуги в 1920-х – первой половине 1930-х гг. были направлены на раскрытие шифров ВМФ США и Великобритании[187]. 10 октября 1932 г. 4-й отдел был преобразован в самостоятельное 4-е отделение МГШ, в составе которого «исследованиями в области шифров» занимался 10-й отдел (6 офицеров) во главе с Накасуги. В феврале 1937 г. отдел сменил номер на «11-й», а в декабре того же года его возглавил капитан 1-го ранга Какимото Гонъитиро[188].

В распоряжении службы радиоразведки японского флота имелась сеть радиоразведывательных пунктов (РРП) и несколько разведывательных кораблей. Еще в 1924 г. к Гавайям был отправлен танкер «Сата», оснащенный аппаратурой радиоперехвата для ведения разведки против кораблей американского флота, однако из-за несовершенства техники ценной информации тогда получить не удалось. На решение проблемы ушло 9 лет, и в 1933 г. танкер «Эримо» с радиоаппаратурой для перехвата коротковолновых передач ВМС США, находясь в водах Гавайских островов, сумел добыть достаточно подробные сведения об учениях американского флота (команда корабля даже наблюдала имитацию атаки бомбардировщиков на авианосец «Саратога»), что позволило японцам взломать двузначный шифр «AN-2». В 1939 г. разведывательный корабль «Иро» успешно перехватывал радиообмен ВМФ США у западного побережья Америки и прослушивал переговоры на средних волнах между Калифорнией и Гавайями[189].

Однако, не считая организации в 1936 г. центрального РРП (ЦРРП) «Овада» под Токио, дешифровальная деятельность японского флота против нашей страны вплоть до начала японо-китайской войны носила ограниченный характер. Только в 1937–1939 гг. командование ВМФ образовало 2 РРП в Накаходзё и Сибата радиоотряда ВМБ Майдзуру и 1 РРП в Кайбуне (Хвемуне) радиоотряда «Расин» ВМБ Чинхэ военно-морского района (ВМР) Сасэбо, которые осуществляли радиопеленгование, перехват открытых и зашифрованных сообщений на линиях связи ТОФ, передавая собранную информацию на «Овада», откуда она поступала на обработку в 11-й отдел, преобразованный 15 ноября 1940 г. в особое отделение МГШ (9 офицеров)[190].

Аппарат отделения состоял из 1-й (планирования), 2-й (дешифровальной) и 3-й (РРП) групп. В дешифровальной группе имелись 3 направления, отвечавшие за взлом шифросистем США и Великобритании, Китая и СССР[191]. В целом сотрудники флотской радиоразведки могли перехватывать доклады флагманов американского Азиатского и Тихоокеанского флотов в Вашингтон, переговоры между Гонолулу, Сан-Франциско и Вашингтоном, контролировать радиообмен между британским Китайским экспедиционным флотом, Гонконгом, Сингапуром, Коломбо, Калькуттой и Лондоном, а также между Хабаровском, Владивостоком и Москвой[192].

Пользуясь налаженными армией связями с дешифровальной службой Генштаба Финляндии, в июле 1940 г. флот направил туда на криптографическую стажировку владевшего русским языком сотрудника 11-го отдела капитана 3-го ранга Сигэкава Тосиаки. Финны познакомили его с методикой дешифровки применявшихся на Красном флоте 5-значных шифров. В январе 1941 г. Сигэкава вернулся в Японию и продолжил службу в особом отделении МГШ, однако взломать 5-значные шифры ТОФ ему не удалось[193].

Как оказалось, перенос центра тяжести в разведывательной деятельности по ТОФ с агентурной разведки на радиоразведку имел далеко идущие последствия, поскольку в условиях ограниченности сил и средств 3-го управления МГШ позволял японскому командованию оперативно отслеживать боеготовность и дислокацию корабельной и авиационной группировок советских ВМС на Дальневосточном морском театре.

Разведывательная информация по ТОФ приобрела для Японии особое значение в 1938 г., когда впервые после начала войны с Китаем ГШ и МГШ должны были разработать совместные оперативные планы, в которых бы учитывалась возможность ведения боевых действий с какой-либо еще одной или несколькими странами. Сценарии всех предыдущих планов предусматривали войну только с одним государством.

Как правило, разработка совместных планов начиналась в сентябре и заканчивалась в марте следующего года, затем они поступали на рассмотрение императору и после его одобрения действовали с 1 апреля до 31 марта. Однако 21 сентября 1937 г. ГШ уведомил МГШ о том, что «разработка оперативных планов против России и Китая ввиду быстрого развития боевых действий в Китае <…> непосредственно сейчас представляется затруднительной». Поэтому в декабре начальник МГШ адмирал флота Фусиминомия Хироясуо с санкции императора ввел в действие временный оперативный план на 1938 г., который в части СССР, США и Великобритании опирался на план 1937 г.

Несмотря на взятие японскими войсками чанкайшистской столицы Нанкина 13 декабря 1937 г. и разгром наиболее боеспособных частей китайской армии, военно-политическому руководству империи стало очевидно, что «китайский инцидент» приобрел характер долговременной, кровопролитной войны.

Поэтому в начале февраля 1938 г. армия и флот вернулись к обсуждению проектов совместных оперативных планов. Однако МГШ не смог принять позицию ГШ, согласно которой в ходе японо-китайской войны существовала высокая вероятность столкновения с Советским Союзом, поэтому требовалось сосредоточить основные усилия империи на наращивании потенциала сухопутных войск и рассмотреть сценарии одновременного ведения боевых действий сразу против нескольких противников (Китай, Соединенные Штаты, СССР и Великобритания).

По мере втягивания Японии в войну с Китаем и ростом напряженности на советско-маньчжурской границе в июне 1938 г. МГШ был вынужден пересмотреть свою точку зрения. В июне – июле 1938 г. армия и флот возобновили разработку совместных оперативных планов одновременного ведения боевых действий против 2 и более стран[194]. В этой связи 1-е управление МГШ затребовало у 3-го управления все имевшиеся разведывательные материалы по флотам потенциальных противников. В отношении СССР планировщиками были тщательно изучены вероятный состав ТОФ к декабрю 1938 г. и возможные варианты ведения им боевых действий против японского флота.

Как полагала японская военно-морская разведка, к концу 1938 г. ТОФ мог иметь 88 подводных лодок (16 типа «Л», 41 типа «Щ» и 31 типа «М»), 4 эсминца, 7 сторожевых кораблей, 5 минных заградителей, 80 торпедных катеров, а ВВС ТОФ, Дальневосточного фронта (ДВФ), ЗабВО и авиация НКВД суммарно насчитывать 1631 боевой самолет, включая 130 тяжелых бомбардировщиков.

Стратегия ТОФ представлялась сотрудникам МГШ следующим образом. Советские подводные лодки и авиация будут срывать японские транспортные перевозки в Цусимском проливе, Желтом море и у восточного побережья Японии, нарушать работу железных дорог на Корейском, Ляодунском полуостровах и в Маньчжоу-Го, чтобы воспрепятствовать перегруппировке и сосредоточению сухопутных войск империи. Дальнебомбардировочная авиация будет наносить удары по крупнейшим городам в метрополии и расположенным там ВМБ. Часть субмарин попытается перерезать морское сообщение в японской части Тихого океана и атаковать дислоцированный там императорский флот. В качестве пунктов базирования советских подводных и военно-воздушных сил может использоваться побережье Китая. Основной же задачей ДВФ и ТОФ будет оборона Владивостока как главной базы и пункта снабжения флота и плацдарма для ведения боевых действий на юге Приморья. Операции подводных лодок и боевой авиации с баз на Камчатке и на побережье Охотского моря будут носить вспомогательный характер для сковывания части сил японского флота и обеспечения транспортных перевозок по Северному морскому пути. Амурская военная флотилия во взаимодействии с ДВФ станет мешать продвижению императорских войск и обеспечивать безопасность речных перевозок по Амуру[195].

В качестве ответных мер Оперативное управление МГШ предлагало использовать ту же стратегию, которая была предусмотрена планами предыдущих лет. В частности, флоту во взаимодействии с армией требовалось как можно быстрее внезапно атаковать и уничтожить пункты базирования ПЛ и авиабазы, разрушить ВМБ Владивосток и все военные объекты на побережье Приморского края. В зависимости от складывавшейся обстановки следовало захватить Северный Сахалин, чтобы обезопасить японские угольные и нефтяные концессии, овладеть важнейшими районами Камчатки и взять под контроль акваторию Охотского моря. Большое внимание уделялось контролю над ведущими в Японское море проливами. Базирующиеся на Курильские острова силы японского флота должны были воспрепятствовать выходу советских подводных лодок в Тихий океан. Речной флотилии в Маньчжоу-Го следовало обеспечить безопасность судоходства по р. Сунгари, далее вести боевые действия на р. Амур и ее притоках, преследуя цель разгромить Амурскую военную флотилию. На флот также возлагались задачи контроля в самом начале войны с Советским Союзом нижнего течения р. Янцзы, китайского побережья и прикрытие вывода частей японской армии из Центрального Китая.

Для уничтожения советской авиации и подводного флота расчетно требовалось 276 боевых самолетов морской авиации и 423 армейской. Еще 202 самолета от флота предназначались для обороны метрополии, 48 – для вспомогательных операций в Китае. В итоге 1631 советскому боевому самолету должно было противостоять 949 японских. В действительности этого явно было мало, поскольку к началу 1938 г. Советский Союз уже имел за Байкалом более 2600 боевых самолетов.

Однако если с уничтожением авиации у японцев могли возникнуть проблемы, то изоляция Дальневосточного морского театра и уничтожение корабельной группировки ТОФ в случае начала войны по существу являлись вопросом времени: к осени 1938 г. императорские ВМФ могли противопоставить советскому «москитному флоту» 5 авианосцев, 9 линкоров, 12 тяжелых, 23 легких крейсера, 112 эсминцев и 60 подводных лодок[196].

При этом планировщики 1-го управления МГШ признавали, что в случае выступления против Японии во время ее войны с Советским Союзом двух или более стран решить главную задачу кампании – уничтожить на первом этапе советские ПЛ и ВВС на Дальнем Востоке, в т. ч. путем нанесения упреждающего удара легкими силами флота и авиацией – будет достаточно сложно[197].

Таким образом, МГШ Японии допускал, что в 1938 г. советский ТОФ существенно пополнится подводными лодками эсминцами, тогда как количество торпедных катеров останется прежним. По факту ТОФ к концу 1938 г. располагал примерно тем же нарядом торпедных катеров, однако не смог нарастить число своих субмарин и эсминцев: судостроительные заводы в Комсомольске-на-Амуре (№ 199) и Владивостоке (№ 202) успели к этому времени сдать заказчику только 6 перевезенных посекционно по железной дороге из Николаева и собранных на их стапелях подводных минных заградителей типа «Л», а спущенные на воду ПЛ «Л-17», «Л-18», «Л-19», «С-54», эсминцы «Разящий», «Резвый» и «Рьяный» в боевой состав флота еще не вошли.

С другой стороны, сотрудники 1-го и 3-го управлений МГШ достаточно точно установили задачи ТОФ и взаимодействующих с ним ВВС ДВФ и ЗабВО, которые были определены в «Записке о наиболее вероятных противниках СССР» начальника ГШ РККА командарма 1-го ранга Б. М. Шапошникова наркому обороны Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову 24 марта 1938 г.: оборона Камчатки, Нагаева, берегов Тихого океана от Владивостока до Советской Гавани; нарушение подводными лодками и авиацией морских перевозок между метрополией и Кореей; нанесение авиационных ударов по корейским портам Расин, Сэйсин, Гэндзан, Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железным дорогам и по особому указанию – по Японии; организация боевого дежурства подводных сил у корейских портов и портов Японских островов; ведение крейсерских операций подводных лодок у Камчатки и восточного побережья Японии; совместные действия Амурской военной флотилии с ДВФ. Единственное, в чем ошиблись японцы – это отсутствие у флота задач на проведение операций в Желтом море и использование в качестве пунктов базирования портов на китайском побережье[198].

Совместные оперативные планы флота и армии на 1938 г. были утверждены императором 6 сентября 1938 г. В части, касавшейся СССР, МГШ на основе произведенных оценок противника не стал отступать от сложившейся практики и возложил на формируемый перед войной 4-й флот задачи разгрома на первом этапе ТОФ и во взаимодействии с армией авиационной группировки в Уссурийском крае, последующий совместный захват Владивостока и важнейших района Приморья, уничтожение прибывающих из европейской части СССР боевых кораблей. Часть сил Объединенного флота должна была одновременно с 4-м флотом уничтожить советские боевые корабли и ВВС на Северном Сахалине, взять под контроль Камчатку и северную часть акватории Охотского моря, после чего в зависимости от обстановки обеспечить высадку десанта в Авачинской бухте, Охе, Александровске-Сахалинском и Нижнем Приамурье[199]. В таком практически неизменном виде раздел «Боевые действия против России» ежегодных оперативных планов МГШ просуществовал до мая 1945 г.

Необходимо отметить, что к сентябрю 1938 г. 4-й флот уже как год был развернут, однако основной его задачей являлось ведение боевых действий против Китая, а не против СССР в составе образованного в октябре 1937 г. Китайского флота. В связи с эскалацией «китайского инцидента» японское командование провело реорганизацию ВМФ, в результате которой к ноябрю 1939 г. в него входили Объединенный (1-й, 2-й флоты), Учебный и Китайский (3, 4, 5-й флоты) флоты. В таком виде с небольшими изменениями (выделение 4-го флота в самостоятельный для операций в районе Южных морей, преобразование 3-го и 5-го флотов в 1-й, 2-й, 3-й Китайские экспедиционные флоты Китайского флота в ноябре 1939 г., формирование год спустя 6-го флота, объединившего все подводные силы) японские ВМФ просуществовали до января 1941 г., после чего началось расширение их организации в рамках подготовки к войне с Великобританией, США и Нидерландами.

В это же время советское руководство предприняло попытку привести в соответствие с реалиями обстановки в Европе и на Дальнем Востоке свои планы создания океанского флота. В сентябре 1937 г. нарком обороны К. Е. Ворошилов представил И. В. Сталину, как ему казалось, более сбалансированную по сравнению с 1936 г. кораблестроительную программу, скорректированную в сторону постройки авианосцев, увеличения числа тяжелых и легких крейсеров за счет сокращения числа линкоров. Однако Сталина проект не удовлетворил, и в целях преодоления межведомственных противоречий армии и флота 30 декабря 1937 г. его решением был образован самостоятельный Наркомат ВМФ (НКВМФ), представивший руководителю государства 16 февраля 1938 г. свой план развития ВМС. В откорректированном виде он был неофициально принят как «Программа строительства боевых и вспомогательных кораблей на 1938–1945 гг.», предусматривавшая ввод в строй к 1 января 1946 г. 15 линкоров, 2 авианосца, 15 тяжелых, 28 легких крейсеров, 19 лидеров эсминцев, 144 эсминца, 201 подводную лодку. При этом 6 линкоров и 1 авианосец должен был получить ТОФ. Общий тоннаж боевых кораблей к 1946 г. планировалось увеличить более чем в 10 раз по сравнению с 1936 г.

В дальнейшем эта программа несколько раз уточнялась. В августе 1939 г. И. В. Сталин утвердил более скромный ее вариант, согласно которому в 1940–1947 гг. количество вводимых в строй линкоров уменьшилось до 6, тяжелых крейсеров – до 4, легких крейсеров – до 21, лидеров эсминцев – до 12, эсминцев – до 86, при этом число субмарин и авианосцев осталось неизменным. В январе 1940 г. им была принята окончательная кораблестроительная программа на третью пятилетку (1938–1942), в которой число спланированных к постройке боевых кораблей осталось прежним, за исключением отказа от строительства авианосцев. Однако в связи с обострением военно-политической обстановки в Европе и возникшей необходимостью направить усилия государства на модернизацию армии, в октябре 1940 г. закладка новых линейных кораблей была прекращена, и все внимание сосредоточилось на строительстве линкора «Советская Россия», тяжелых крейсеров «Севастополь» и «Кронштадт», малых и средних боевых кораблей[200].

Первая информация о стремлении советского военно-политического руководства реализовать программу строительства океанского флота дошла до военно-морских кругов Японии в конце 1938 г. Близкий к МГШ фонд «Кайгун юсюкай», состоявший из старших офицеров и адмиралов флота в запасе, писал в своем «Справочнике по военно-морским флотам» в декабре 1938 г.: «Советская военно-морская политика трансформировалась в процессе после революционного восстановления государства и изменения политической обстановки в мире. Условно ее можно разделить на 4 этапа:

Первый этап – от завершения Гражданской войны до начала первого пятилетнего плана [1922–1928]. Как таковой военно-морской политики не было, все мероприятия сводились к поддержанию в боеготовом состоянии и ремонту остававшихся боевых кораблей или же к их реконструкции.<…>

Второй этап. В процессе реализации первого пятилетнего плана [1928–1932 гг.] стали восстанавливаться промышленное производство и судостроение. Проводились опытно-конструкторские и испытательные работы в области строительства подводных лодок. Однако под влиянием «маньчжурского инцидента» и милитаризации Германии в срочном порядке началось массовое строительство т. н. «москитного флота», ядро которого составили подводные лодки и торпедные катера.

Третий этап. Стал периодом увеличения «москитного флота» в ходе второй пятилетки [1933–1937]. Во второй его половине было спланировано создание крупного флота и началась закладка легких и тяжелых крейсеров.

Четвертый этап. Энергично реализуется в настоящее время в ходе третьей пятилетки [1938–1942] и преследует цель создания океанского флота, который бы включал линейные корабли»[201].

Достоверной информацией японцы не располагали, но оценивали начатую в 1935 г. большую советскую кораблестроительную программу в 3 линкора водоизмещением по 35 000 т, в 7 тяжелых крейсеров по 8000 т, из которых «Киров» и «Ворошилов» были спущены на воду в 1936 г., и в 3 авианосца, из которых 1 уже был в строю[202]. Классифицируемые японцами советские тяжелые крейсера на деле являлись легкими крейсерами проектов 26-бис и 68, тогда как действительно тяжелые крейсера проекта 69 имели стандартное водоизмещение не 8000, а 35 000 т. К легким крейсерам водоизмещением 3000 т японцами были отнесены лидеры эсминцев проектов «Ленинград», «Минск» и «Ташкент». По расчетам военно-морской разведки, сделанным в декабре 1938 г., в 1939 г. Красный флот мог иметь 3 линкора, 1 авианосец, 7 тяжелых крейсеров, 39 легких крейсеров и эсминцев и 268 ПЛ[203].

Однако эта информация, как и расчет боевого состава советского флота на 1939 г., была неверной. На стапелях к концу 1938 г. в разной степени готовности находились только 2 линкора («Советский Союз» и «Советская Украина», еще 2 планировалось заложить в 1939–1940 гг.) и 3 легких крейсера («Молотов», «Каганович» и «Калинин», еще 7 легких крейсеров проекта 68, а также 2 тяжелых крейсера проекта 69 планировалось заложить в 1939–1940 гг.). Строительство авианосцев так и не началось. К концу 1939 г. в РККФ числились 3 линкора, только 4 легких крейсера, 39 лидеров эсминцев и эсминцев и 179 подводных лодок, в то время как авианосцы и тяжелые крейсера отсутствовали[204].

Куда более точными были оценки японской военно-морской разведки касательно ТОФ. Как полагало РУ МГШ, к концу 1939 г. он мог иметь 82 ПЛ, 2 легких крейсера, 5 эсминцев, 6 сторожевых кораблей, 6 минных заградителей, 80 торпедных катеров (еще 20 – в Амурской военной флотилии), а ВВС ТОФ, ДВФ, ЗабВО и авиация НКВД суммарно насчитывать 1860 боевых самолетов, включая 230 тяжелых бомбардировщиков. Под легкими крейсерами подразумевались достраивавшиеся во Владивостоке и Комсомольске-на-Амуре лидеры эсминцев «Серго Орджоникидзе» и «Тбилиси»[205]. В действительности в январе 1940 г. советский флот располагал на Дальнем Востоке 5 эсминцами, 6 сторожевыми кораблями и 6 минными заградителями, 81 подводной лодкой, но 1, а не 2 лидерами эсминцев (легкими крейсерами), и 124, а не 100 торпедными катерами. Из-за отсутствия у военной и военно-морской разведок возможностей по агентурному проникновению в органы военного управления и на аэродромы базирования ВВС ТОФ, ДВФ и ЗабВО японцы продолжали ошибочно занижать численность советского авиапарка в 2 раза[206].

Расчеты военно-морской разведки Японии боевого состава советского флота с конца 1930-х гг. носили все больше теоретический характер, поскольку ее главной задачей становилась подготовка к неизбежному столкновению империи с Великобританией и США в попытке сломить китайское сопротивление и продвинуться к нефтеносным районам Юго-Восточной Азии.

После начала японо-китайской войны в июле 1937 г. японские армия и флот за два года достаточно быстро оккупировали Северный и Центральный Китай, захватили о. Хайнань, тем самым резко ограничили поставки вооружения, военной техники и боеприпасов армии Чан Кайши через Гонконг и Гуанчжоувань, вынудив западные страны и Советский Союз осуществлять их главным образом через Французский Индокитай (Вьетнам), по Бирманской дороге и через Синьцзян. Господство на море целиком перешло к Японии.

Однако окончательно разгромить китайскую армию и склонить Чан Кайши к капитуляции Япония могла только в случае прекращения иностранной военной поддержки Чунцина. Поэтому 27 июля 1940 г. координационным совещанием правительства и Императорской верховной ставки были приняты «Основные принципы урегулирования меняющейся ситуации в мире», в которых провозглашались предъявление требования администрации Французского Индокитая (включая Гуанчжоувань) о полном прекращении помощи Чан Кайши, устранение враждебной позиции Гонконга, полная блокада Бирмы в целях предотвращения транспортировки грузов Чунцину, использование всех возможных средств (не исключая военных) для получения ресурсов Французского Индокитая, Голландской Ост-Индии (Индонезии), французских и бывших германских островов в южной части Тихого океана. «При использовании вооруженной силы будут приложены усилия к тому, чтобы, насколько это возможно, в числе военных противников оказалась только Великобритания. Тем не менее будут осуществлены приготовления к началу войны против Соединенных Штатов, так как избежать войны с этой страной, вероятно, не удастся», – говорилось в документе[207]. Таким образом, высшее руководство империи официально закрепило курс на экспансию в южном направлении, что, кроме желания сломить китайское сопротивление, обуславливалось стремлением обеспечить автономию Японии от США в вопросе снабжения сырьевыми ресурсами, в первую очередь нефтью, каучуком, оловом и марганцевой рудой.

Комментируя «Принципы», флотское управление Ставки и Военно-морское министерство поддержали политику территориальных захватов на юге, но посчитали, что реализация ее военным путем могла быть осуществлена только в крайнем случае, если:

1. США введут полное эмбарго на экспорт в Японию и в этом за ней последует третья держава.

2. США и Великобритания объединятся в оказании давления на Японию и американские Вооруженные силы начнут использовать британские базы в зоне Тихого океана.

3. США и Великобритания независимо значительно увеличат свои войска на Филиппинах или в Восточной Азии.

4. У Японии будет возможность разгромить Великобританию, а США не выступят на ее стороне.

Верховное командование японского флота полагало, что оно могло рассчитывать на победу в войне только в случае завершения всех требуемых приготовлений и проведения решающего сражения на море с американским флотом сразу же после начала боевых действий. Длительная война грозила, по мнению военно-морского командования, поражением Японии[208].

Это же мнение 26 сентября 1940 г. озвучил на совещании Тайного совета, посвященном военно-политической обстановке в Восточной Азии и заключению Тройственного союза, военно-морской министр адмирал Оикава Косиро: «Так как военные приготовления действующих подразделений нашего флота теперь завершены, Америка не сможет победить нас в начальном решающем сражении. Однако в случае продолжительной войны мы должны полностью подготовиться к борьбе с планом расширения американского флота»[209].

В связи с установкой на неизбежное столкновение с английским и американским флотами основные усилия японской военно-морской разведки на рубеже 1930–1940-х гг. были направлены на сбор информации о ВМФ Великобритании и США, расширение действующего против них разведаппарата, создание надежных каналов связи с агентурой на случай войны.

Уже в августе 1940 г. РУ МГШ решило организовать резидентуру под прикрытием японского консульства в Гонолулу на о. Оаху Гавайского архипелага, в гавани Пёрл-Харбор которого с мая базировался американский Тихоокеанский флот. Руководителем разведывательного аппарата был назначен внештатный сотрудник 8-го отдела 3-го управления МГШ младший лейтенант запаса Ёсикава Такэо. Он прибыл в Гонолулу в марте 1941 г. с документами на имя сотрудника консульства «Моримура Тадаси».

Кроме того, в дополнение к действовавшим непосредственно в США офицерам ВМАТ при японском посольстве в Вашингтоне, военно-морского инспектората в Нью-Йорке, резидентам МГШ в Лос-Анджелесе капитану 2-го ранга Татибана Итару, в Сиэтле капитану 3-го ранга Окада Садатомо, в Принстоне капитану 3-го ранга Накаяма Садаёси и нелегальному резиденту в Лос-Анджелесе Фредерику Ратлэнду флотская разведка в ноябре 1940 г. направила в Мексику разведгруппу во главе с капитаном 3-го ранга Вати Цунэдзи. Будучи специалистом по радиоразведке и криптоанализу, Вати под прикрытием должности помощника ПВМАТ организовал резидентуру «L кикан», которая перехватывала радиообмен главного командования ВМФ США и его Атлантического флота, отслеживала перемещения конвоев по Атлантике и судоходство через Панамский канал, а также участвовала в выводе мексиканской агентуры в порты на западном побережье Соединенных Штатов[210].

В конце 1940 г. 3-е управление МГШ подготовило последнюю предвоенную оценку текущего состояния и тенденций развития советского флота. Рассматривая его перспективы, МГШ на страницах «Справочника по военно-морским флотам» отмечал в декабре 1940 г.: «Политика Советского Союза в области строительства военно-морских сил в годы первой пятилетки сводилась к скорейшему созданию т. н. «москитного флота», состоявшего из подводных лодок и торпедных катеров. Во второй половине второй пятилетки было спланировано строительство океанского флота и началась закладка главным образом легких крейсеров, в третьей пятилетке СССР приступил к наращиванию своего военно-морского потенциала до уровня флотов крупнейших держав, который бы включал боевые корабли класса «линкор» и «линейный крейсер». Однако под влиянием уроков войны в Европе и изменений международной обстановки он недавно стал остро ощущать необходимость доведения до совершенства своей военно-морской мощи, поэтому за счет принятия внушительного военного бюджета начал энергично продвигаться в деле ее строительства».

По японским сведениям, в состав РККФ входили 3 линкора, 3 тяжелых, 14 легких крейсеров и лидеров эсминцев, около 35 эсминцев, около 220 ПЛ. Кроме того, в 1939 г. было завершено строительство переделанного из крейсера авианосца «Сталин» водоизмещением 9000 т с 22 самолетами на борту. Советские ВВС оценивались в 7000 боевых самолетов (900 эскадрилий), треть из которых предназначалась для действий против Японии. Морская авиация имела примерно 800 боевых самолетов.

МГШ полагал, что советское руководство планировало построить 3 линкора водоизмещением 35 000 т на американских верфях, но переговоры об этом с США закончились безрезультатно. Поэтому в 1938 г. в Ленинграде по американскому проекту был заложен первый корабль из серии – «Третий Интернационал» – вооруженный 9406-мм орудиями главного калибра. Кроме него в постройке находились 2 авианосца водоизмещением 12 000 т с 40 боевыми самолетами каждый, 2 тяжелых крейсера («Куйбышев», «Орджоникидзе»), 9 эсминцев типа «Стремительный» водоизмещением 1800–2600 т, около 20 подводных лодок водоизмещением свыше 1000 т[211].

Хотя все линкоры были показаны точно и практически верно определено число действовавших эсминцев и субмарин (на тот момент их было 39 и 207 соответственно), японская военно-морская разведка продолжала испытывать сложности с учетом крейсеров: упомянутые в «Справочнике» тяжелые крейсеры «Красный Кавказ», «Киров» и «Максим Горький» на деле являлись легкими, из картотеки куда-то пропал легкий крейсер «Ворошилов», вступивший в строй в июне 1940 г., а среди правильно перечисленных легких крейсеров и лидеров эсминцев советского флота оказались 4 мифических лидера проекта «Ленинград». Естественно, что авианосцы существовали только на бумаге, а боевой состав советской авиации насчитывал не 7000, а почти 15 000 самолетов[212].

Относительно ТОФ Разведуправление МГШ располагало в конце 1940 г. информацией о наличии на советском Дальнем Востоке 100 ПЛ, 2 лидеров эсминцев, 10 эсминцев, 6 сторожевых кораблей и 6 минных заградителей, которой оно поделилось с немецким ВМАТ в Москве капитаном 1-го ранга Норбертом фон Баумбахом. Немецкий разведчик подробно остановился в своем докладе в ОКМ от 30 апреля 1941 г. на состоянии ТОФ: «Сведения о наличии судов основываются исключительно на данных японского морского флота, так как пока оценка на основании собственно немецких сведений не может быть дана.

<…> Какой-либо наступательной концепции при строительстве Дальневосточного флота (например, для подводной блокады Японии), по-видимому, до сих пор не имеется. Крупнейшими надводными кораблями на Дальнем Востоке являются лидеры флотилий [лидеры эсминцев] и эсминцы. В то время как постройка последних производится во Владивостоке, место строительства лидеров флотилий типа «Ленинград» еще не выяснено. Постройка их может происходить либо на речных верфях (в Комсомольске-на-Амуре), либо в Ленинграде. В Дальневосточный флот включены восемь минных тральщиков, которые были (по четыре корабля) переведены туда из Балтийского и Черного морей. Перевод состоялся до начала теперешней войны.

<…> Именно подбор классов подлодок подчеркивает оборонительный характер Дальневосточного флота. К тому же нигде нет такого количества больших минных заградителей, как на Дальнем Востоке»[213].

Большая часть переданной японцами немецкому ВМАТ информации соответствовала действительности: в конце 1940 г. ТОФ имел в своем боевом составе 2 лидера эсминцев, по 6 сторожевых кораблей и минных заградителей. Расхождения начинались в оценке подводных сил и эсминцев. По первому пункту японцы завысили число действовавших субмарин на 15, по второму – на 4, видимо, причислив к уже вступившим в строй находившиеся во Владивостоке на ходовых испытаниях эсминцы «Разумный», «Рекордный», «Ретивый» и «Решительный», которые были построены на заводе № 199.

Таким образом, в 1923–1940 гг. военно-морская разведка Японии действовала против Советского Союза крайне ограниченными силами, что обуславливалось приоритетным вниманием императорского флота к сбору информации о наиболее вероятных противниках – США и Великобритании. В европейской части нашей страны организатором разведывательной деятельности выступал ВМАТ при японском посольстве в Москве, на Дальнем Востоке – легальная резидентура МГШ во Владивостоке (1922–1924, 1937–1940) и разведпункт в Сэйсине (1935–1945), – тесно взаимодействовавшие с японскими дипломатическими миссиями, нефтяными, угольными, рыболовными концессиями на Северном Сахалине и Камчатке и боевыми кораблями ВМБ Чинхэ и Оминато, которые несли охранную службу в Японском, Охотском и Беринговом морях. Несмотря на активное противодействие советских органов госбезопасности, ужесточение с 1932 г. административного, контрразведывательного режимов и режима охраны границы на Дальнем Востоке, а также массовые репрессии 1937–1938 гг., японская военно-морская разведка имела достаточно точную информацию о корабельном составе и оперативных планах ТОФ, хотя допускала ошибки в оценке его ВВС и РККФ в целом. Для увеличения объема и степени достоверности информации о советских ВМС в 1937 г. РУ МГШ Японии добавило к списку своих зарубежных партнеров (Эстония, Польша, Финляндия) военную разведку Германии, сотрудничество с которой продолжалось до конца Второй Мировой войны. Одновременно к сбору разведывательной информации о ТОФ подключилась дешифровально-радиоразведывательная служба МГШ Японии, ставшая к 1945 г. главным источником его сведений по СССР.