Глава 2

Право на вдох

К полудню Маргарита успела понять три вещи.

Первая: Париж тысяча девятьсот восьмого года не был открыткой.

Он был живым, шумным, сырым, пахнущим углём, хлебом, лошадьми, духами, мокрым камнем, крахмалом, горячим железом, молоком из утренних бидонов и человеческой суетой. Он не позировал. Он работал, торговался, спешил, сплетничал, ругался, смеялся и пачкал подолы платьев брызгами из-под колёс.

Вторая: ателье Маргариты Лакруа держалось не на деньгах.

Денег там, как выяснилось, было примерно столько же, сколько здравого смысла в панталонах с кружевными оборками до колена.

Ателье держалось на Камилле, Софи, Элоизе, Жанне, Луизе, старой тётиной репутации и таком количестве женского упрямства, что из него можно было ткать паруса для небольшого флота.

Третья: если Маргарита не хотела закончить в долговой яме, монастыре, лечебнице или в семейных воспоминаниях под грустным названием «бедная Марго совсем переутомилась», действовать нужно было немедленно.

Но действовать красиво.

Потому что плохо устроенная революция превращается в скандал.

А хорошо устроенный скандал — в моду.

Она сидела в маленьком кабинете за столом, заваленным счетами, тетрадями, квитанциями, образцами ткани, письмами клиенток и засохшим букетиком фиалок в узкой вазе. За окном дворик блестел после утреннего дождя: между камнями в брусчатке темнели влажные швы, у стены сирень только набирала почки, а на верёвке под навесом сушились белые полотенца, раздуваемые ветром, как маленькие капитулировавшие флаги.

На столе стояла чашка кофе, уже вторая за день. Кофе был горьким, плотным, слегка зернистым, но Маргарита мысленно поставила ему четвёрку с плюсом за честность. В нём не было карамельных нот, модной пенки и бариста с татуировкой на предплечье, зато он бил в голову уверенно, как бухгалтерский отчёт в конце квартала.

Камилла сидела напротив.

Она сняла нарукавники, но всё равно выглядела так, будто готова в любую минуту вскочить и пойти спасать дом от пожара, клиентки или Жюля. На столе перед ней лежала раскрытая тетрадь расходов. Рядом — маленькая железная коробка с наличными, несколько монет, сложенные расписки и карандаш, заточенный почти до злости.

Маргарита перелистнула страницу.

— Ещё раз, — сказала она. — Поставщик шёлка требует оплату до пятницы.

— Да.

— Поставщик кружева — до понедельника.

— Да.

— Угольщик ждёт уже две недели.

— Он не ждёт, он приходит каждый день и смотрит на меня так, будто я лично украла у него зиму.

— А Жюль за последние три месяца получил от нас… — Маргарита провела пальцем по строкам, — сто восемьдесят семь франков.

Камилла сжала губы.

— Ты не хотела записывать это как долг.

— Прежняя я, видимо, была щедрым человеком.

— Прежняя ты была усталым человеком, которому легче было отдать двадцать франков, чем два часа слушать, как Жюль умирает от позора.

Маргарита подняла взгляд.

— Камилла, такие мужчины не умирают от позора. Они им питаются и растят на нём усы.

У Камиллы дрогнули губы.

— У Жюля нет усов.

— Значит, деньги уходили не туда.

За дверью кто-то тихо фыркнул.

— Жанна! — не оборачиваясь, сказала Камилла.

— Я не подслушиваю! — немедленно отозвался тонкий голос из коридора. — Я просто проходила медленно.

— Проходи быстрее.

— Да, Камилла.

Шаги поспешно удалились.

Маргарита отметила карандашом все строки, связанные с Жюлем. Потом все срочные переделки. Потом заказы, где стоимость ткани почти съедала оплату клиентки.

— У вас нет системы доплат, — сказала она.

Камилла потерла переносицу.

— Есть. В теории.

— Теория умерла от голода. Где практика?

— Практика в том, что если мадам Дюваль хочет изменить лиф, она говорит, что знала тётю Элизу двадцать лет. Если мадам Бертран недовольна рукавом, она напоминает, что рекомендовала нас своей сестре. Если баронесса де Ларош задерживает оплату, она присылает записку с извинением на бумаге такой дорогой, что мне хочется выставить счёт хотя бы за конверт.

Маргарита откинулась на спинку стула.

Вернее, попыталась.

Корсет тут же напомнил, что расслабляться — занятие для аморальных женщин и мягких кресел.

Она выпрямилась обратно и мысленно добавила к списку будущих преобразований: «стул для работы без ощущения, что ты даёшь интервью инквизиции».

— Значит, мы меняем правила, — сказала она.

Камилла посмотрела на неё с опаской.

— Марго, я понимаю, что утро вышло… необычным. И мне нравится, что ты вдруг решила смотреть в книги. Но если мы резко начнём требовать деньги за каждую мелочь, часть клиенток уйдёт.

— Часть должна уйти.

— Что?

— Клиентки, которые приносят убыток, не являются клиентками. Они являются хобби. У нас нет денег на хобби.

Камилла молчала.

Маргарита взяла чистый лист.

— Нам нужны три категории заказов.

— Категории?

— Да. Обычные платья. Срочные заказы. Индивидуальная работа с подбором фасона, цвета и ткани.

— Но мы и так подбираем фасон.

— Нет. Сейчас вы выполняете желания клиентки, её матери, тётки, мужа, иногда соседки, которая пришла за компанию. Подбор — это когда мы сначала выясняем, кто будет носить платье и зачем.

Камилла смотрела на неё всё внимательнее.

— Объясни.

Маргарита потянулась за чашкой, сделала глоток и поморщилась. Кофе остыл, но бодрил уже из принципа.

— Женщина приходит за платьем для приёма. Мы спрашиваем не только цвет и бюджет. Мы спрашиваем: она будет стоять или сидеть? Танцевать? Ехать в экипаже? Ей нужно произвести впечатление на свекровь, жениха, соперницу, кредитора или саму себя? Она хочет казаться моложе, серьёзнее, богаче, тоньше, мягче, опаснее?

Камилла медленно опустила взгляд на лист.

— Опаснее?

— Иногда это самое полезное качество платья.

— Марго…

— Камилла, платье — это не просто ткань. Это сообщение. Женщина входит в комнату раньше, чем успевает открыть рот. Вопрос в том, что именно она сообщает.

Камилла молчала уже совсем иначе.

Не испуганно.

Не настороженно.

А с тем выражением, которое Маргарита хорошо знала по современным совещаниям: человек ещё не согласился, но уже видит, куда можно дойти.

— И за это можно брать больше, — сказала Камилла.

— За это нужно брать больше. Потому что мы продаём не шов. Шов продают все. Мы продаём результат.

— Какой?

— Чтобы женщина посмотрела в зеркало и впервые увидела не чужие ожидания, а себя.

Камилла долго смотрела на неё.

Потом тихо сказала:

— Где ты вчера ударилась головой?

Маргарита улыбнулась.

— О будущее.

— Что?

— Говорю, об усталость.

Камилла взяла карандаш.

— Хорошо. Три категории. Обычные, срочные, индивидуальные.

— И переделки после утверждения оплачиваются отдельно.

— Все?

— Все.

Камилла аккуратно записала, но лицо у неё было такое, будто она подписывает декларацию войны половине Парижа.

— И Жюль? — спросила она.

— Жюль больше не получает ни франка.

— Он придёт.

— Конечно. Такие люди всегда приходят ровно тогда, когда их не звали.

— Он будет давить.

— Пусть попробует.

Камилла нахмурилась.

— Ты не понимаешь. Он умеет быть… неприятным.

Маргарита закрыла тетрадь и положила ладонь сверху.

— Камилла, я двадцать лет работала в моде.

— Что?

— С людьми, — быстро поправилась Маргарита. — С самыми разными людьми. Поверь, мужчина, который тянет деньги у женщины, потому что не умеет проигрывать достойно, — не самый страшный вид хищника. Это даже не хищник. Это моль в дорогом жилете.

Камилла неожиданно улыбнулась.

— Моль в жилете.

— Да. А с молью поступают просто. Перекрывают доступ к шерсти.

Стук в дверь прервал их.

Не осторожный, как у Луизы. Не быстрый, как у Жанны.

Тяжёлый, уверенный, с претензией на право входить без приглашения.

Камилла напряглась так резко, что Маргарита сразу поняла: вот и моль.

Дверь распахнулась.

В кабинет вошёл мужчина лет тридцати пяти. Красивый — если смотреть быстро и не задумываться. Тёмные волосы уложены с лёгкой небрежностью, которая наверняка требовала времени. Усы, как оказалось, всё-таки присутствовали — тонкие, ухоженные, самодовольные. Костюм хороший, но чуть помятый. Манжеты дорогие, но не первой свежести. В петлице цветок. На лице улыбка человека, который заранее простил всем своё появление.

Жюль Лакруа пах табаком, одеколоном, вином и чужими деньгами.

— Моя дорогая кузина, — сказал он, раскидывая руки. — Ты сегодня уже на ногах! Какое счастье. Я всю ночь не спал от беспокойства.

Маргарита посмотрела на него.

Потом на Камиллу.

— Он всегда так входит?

Камилла сухо ответила:

— Обычно громче.

Жюль засмеялся, будто обе сказали что-то очаровательное.

— Камилла, вы жестоки. Марго, дорогая, ты выглядишь бледной. Тебе надо больше отдыхать. Женщина не должна так изнурять себя делами.

— Удивительно, — сказала Маргарита. — А я как раз изучала, кто именно изнуряет меня финансово.

Улыбка Жюля на мгновение дрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Опытный.

— Ах, опять эти скучные книги. Камилла совсем тебя замучила цифрами. Моя бедная Марго, тебе нужен воздух, театр, прогулки, хорошее общество.

— И триста франков?

Камилла резко втянула воздух.

Жюль замер.

Потом снова улыбнулся, но уже внимательнее.

— Вчера я был взволнован. Немного преувеличил сложность положения.

— То есть честь подешевела?

— Марго, — мягко укорил он. — Между родственниками не говорят таким тоном.

— Согласна. Между родственниками вообще не просят деньги на карточные долги.

Он прикрыл дверь за собой.

Движение было почти незаметным, но в кабинете сразу стало теснее.

Камилла встала.

— Месье Лакруа, у нас работа.

— Я займу всего минуту.

— Нет, — сказала Маргарита.

Жюль повернулся к ней.

— Что — нет?

— Вы не займёте минуту. Вы уже заняли больше. Камилла, оставь нас.

— Марго…

— Всё хорошо.

Камилла явно не хотела уходить. Но Маргарита посмотрела на неё так, что та поняла: это не просьба из слабости. Это приказ из стратегии.

Камилла вышла.

Дверь за ней закрылась, но Маргарита не сомневалась: за дверью сейчас собралась половина ателье с ушами, достойными оперного театра.

Жюль снял перчатки, не торопясь.

— Я не узнаю тебя сегодня.

— Какое совпадение.

— Прости?

— Ничего. Говорите, зачем пришли.

Он сел без приглашения.

Ошибка.

Маргарита отметила её мысленно.

Мужчина, который садится без приглашения в кабинете женщины, пришёл не просить. Он пришёл брать.

— Дорогая, — начал Жюль мягко, — вчера мы оба были утомлены. Я сказал лишнее. Ты сказала лишнее. Но семья…

— Сколько?

Он моргнул.

— Что?

— Сколько вы должны?

— Марго…

— Не мне. Не рассказывайте красивую версию. Сколько и кому?

Жюль посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

В его глазах мелькнуло раздражение. Не обида. Не стыд. Именно раздражение человека, которому вдруг не подали привычное блюдо.

— Это мужские дела.

Маргарита улыбнулась.

— Как удобно. Когда вы проигрываете — мужские. Когда нужно платить — семейные.

Улыбка Жюля исчезла.

— Ты стала резкой.

— Я стала трезвой. Вам непривычно?

Он наклонился вперёд.

— Ты думаешь, можешь вот так просто отвернуться от крови? От имени? От памяти тёти Элизы?

Вот оно.

Память тёти.

Родство.

Вина.

Старая музыка манипулятора.

Маргарита позволила ему договорить. Потом аккуратно открыла тетрадь расходов на нужной странице и повернула к нему.

— Сто восемьдесят семь франков за три месяца.

Он бросил взгляд на строки и поморщился.

— Ты записывала?

— Как видите, теперь да.

— Это унизительно.

— Полностью согласна. Смотреть на это унизительно.

Он резко встал.

— Маргарита.

Вот теперь голос стал другим.

Ни ласки, ни обаятельной ленцы.

Твёрдый, холодный, с тонкой угрозой.

— Ты забываешься.

Маргарита тоже встала.

Это было не очень удобно: корсет, юбка, стул, стол. Но она поднялась медленно и спокойно. В XXI веке она провела достаточно переговоров с мужчинами, которые путали громкость голоса с властью.

— Нет, Жюль. Это вы забылись. Это мой дом. Моё ателье. Мои книги. Мои деньги. И моя работа. Вы пришли сюда без приглашения, сели без разрешения и решили, что родство даёт вам право залезать рукой в кассу.

Он побледнел от злости.

— Ты пожалеешь.

— Вероятно. Женщины вообще часто жалеют: о неудобных туфлях, плохих мужчинах и родственниках, которым дали первый франк.

— Ты не понимаешь, с кем разговариваешь.

— С человеком, который должен уйти.

Пауза стала острой.

За дверью было подозрительно тихо.

Жюль вдруг снова улыбнулся. Плохо. Узко.

— Париж любит сплетни, кузина. Молодая женщина, ведущая ателье, должна беречь репутацию.

Маргарита почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

Не вспышка.

Не крик.

Именно холод.

— А мужчина, проигрывающий деньги, должен беречь пальцы, — сказала она. — Вдруг когда-нибудь придётся работать.

Он сделал шаг к ней.

Она не отступила.

Не потому что не страшно. Страшно было. Тело прежней Маргариты, кажется, помнило, как Жюль умел нависать, говорить тихо, давить, забирать воздух из комнаты почти так же успешно, как корсет из груди.

Но женщина внутри этого тела знала другое.

Страх — это информация.

Не приказ.

— Вы больше не получите денег, — сказала она. — Ни сегодня. Ни завтра. Ни через Камиллу. Ни через жалость. Ни через память тёти. Ни через угрозы. Если у вас долги — продавайте часы, жилет, самолюбие. Хотя последнее, боюсь, переоценено.

Глаза Жюля сузились.

— Ты стала очень смелой.

— Нет. Просто у меня с утра мало воздуха, и я решила не тратить его на вас.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд.

Потом поклонился.

Почти красиво.

— Мы ещё поговорим.

— Запишитесь у Камиллы. У нас теперь всё по расписанию.

Жюль резко повернулся, распахнул дверь и вышел.

За дверью мгновенно разлетелись шаги, шорохи и одно очень виноватое «ой» Жанны.

Маргарита медленно опустилась на стул.

Руки чуть дрожали.

Она посмотрела на пальцы и сжала их в кулак.

— Ну что, — сказала она тихо. — Первый паразит уведомлён.

Дверь приоткрылась.

Камилла заглянула внутрь.

— Ты жива?

— Пока да. Но родственник неприятный. Его надо будет утилизировать юридически.

— Что сделать?

— Разобраться, кому он должен. Без сплетен. Без шума. Аккуратно.

Камилла вошла, прикрыла дверь.

— Ты думаешь, он опасен?

Маргарита посмотрела на тетрадь.

— Все люди, которые считают чужие деньги своими, опасны. Просто одни делают это грубо, другие — с цветком в петлице.

Камилла села напротив.

— Я боялась, ты снова уступишь.

— Я тоже.

Это вырвалось честнее, чем Маргарита планировала.

Камилла подняла глаза.

Маргарита быстро закрыла тетрадь.

— Всё. Дальше работа. Где список клиенток?

Камилла не стала давить. За это Маргарита мысленно поставила ей отдельный плюс.

Рабочий день снова закрутился.

Салон ожил.

Пришла мадам Леру — худенькая вдова с тонкими губами, заказавшая тёмное платье для траура, но явно мечтавшая о чём-то, где будет хотя бы намёк на жизнь. Маргарита не стала спорить с приличиями. Она просто предложила ткань не мёртво-чёрную, а глубокую, мягкую, с едва заметным сливовым отливом, который проявлялся только при движении.

— Это не слишком? — испуганно спросила мадам Леру.

— Нет, — ответила Маргарита. — Это не радость. Это достоинство.

Вдова провела пальцами по ткани и вдруг кивнула.

Потом пришли две сестры-близнецы, которым мать хотела одинаковые платья, чтобы «подчеркнуть семейное сходство». Одна сестра была тихая, с мягким лицом и любовью к голубому. Другая — острая, быстрая, с глазами, которым шёл бы зелёный или даже тёмно-золотой. Маргарита предложила один фасон, но разные оттенки и отделку.

Мать сначала возмутилась.

— Но они близнецы!

— Именно поэтому, мадам, — сказала Маргарита. — Их и так путают. Давайте хотя бы платья будут воспитаннее окружающих.

Острая сестра прыснула.

Тихая впервые подняла глаза.

Мать ушла в сомнениях, но заказ оставила.

Ближе к двум часам в ателье стало жарко. Печь в рабочей комнате дышала сухим теплом. Утюг шипел на влажной ткани. Софи резала тёмно-синюю шерсть, и ножницы проходили по столу длинным хищным звуком: шшшрах. Элоиза склонилась над вышивкой «как иней» для Сесиль Бертран; тонкая белая нить ложилась по кремовому шёлку почти незаметно. Жанна бегала между салоном и кухней, успев за час потерять ленту, найти её у себя на плече, перепутать коробки с пуговицами и добыть у булочника свежие булочки в обмен на обещание подшить его жене юбку.

Маргарита впервые вышла во двор.

Просто чтобы вдохнуть.

И чтобы никто не видел, как она на минуту прислонится к стене.

Двор был маленьким, неровным, зажатым между домом, низкой пристройкой и глухой стеной соседнего участка. В углу стояла деревянная лавка. На ней — горшок с розмарином и блюдце с крошками для птиц. Бочка собирала дождевую воду. У стены росла сирень, и хотя цветов ещё не было, от влажных веток уже пахло зелёной весной.

Над крышами тянулись облака.

Где-то за домом стучали копыта. Из кухни тянуло луком, маслом и супом. В рабочей комнате смеялась Жанна. Камилла что-то строго выговаривала поставщику у входа. Жизнь шла.

Не её.

Но уже вокруг неё.

Маргарита положила ладонь на стену. Камень был холодный, шероховатый. Под пальцами ощущалась каждая неровность.

Она вдруг очень ясно вспомнила свой кабинет.

Стекло.

Стол.

Лампа.

Телефон.

Клэр.

Мать.

Современный Париж.

Всё было так далеко, что казалось не прошлой ночью, а другой жизнью, которая приснилась кому-то более уверенной женщине.

Горло сжалось.

Маргарита запретила себе плакать.

Не потому что нельзя.

А потому что если она начнёт сейчас, то не сможет быстро остановиться, а у неё в три часа примерка мадам Дюваль и вопрос по поставщику батиста.

— Прекрасно, Лакруа, — прошептала она. — Даже в прошлом у тебя расписание важнее нервного срыва.

Дверь во двор скрипнула.

На пороге появилась Камилла.

В руках у неё была тарелка с супом и кусок хлеба.

— Я так и знала, — сказала она.

Маргарита выпрямилась.

— Что?

— Что ты попытаешься заменить обед воздухом и высокомерием.

— Воздуха мало. Высокомерие питательное.

Камилла подошла и сунула ей тарелку.

— Ешь.

— Ты всегда так командуешь?

— Только когда ты ведёшь себя как упрямая коза в красивом платье.

Маргарита взяла тарелку.

Суп был простой: лук, картофель, немного зелени, тонкий запах лаврового листа. Горячий пар поднялся к лицу. Хлеб был вчерашний, но поджаренный на плите, с хрустящим краем.

Она села на лавку.

Камилла рядом.

Некоторое время они молча ели.

Это молчание было странно уютным. Не пустым. Не неловким. Рабочим, уставшим, женским.

— Ты правда хочешь говорить о белье вечером? — спросила Камилла наконец.

— Да.

— При всех?

— Особенно при всех.

— Марго, это… непривычно.

— Камилла, привычное довело нас до того, что женщина не может сама нормально сесть на стул.

Камилла усмехнулась.

— Ты сегодня с утра воюешь со стульями.

— Я воюю не со стульями. Я воюю с системой, которая делает из стула испытание.

— Звучит опасно.

— Всё полезное сначала звучит опасно.

Камилла отломила кусок хлеба.

— Ты хочешь шить неприличное бельё?

— Я хочу шить удобное бельё.

— Разница?

— Огромная. Неприличное — это когда видят чужие люди. Удобное — это когда женщина не мечтает снять с себя половину гардероба и сжечь в саду.

Камилла задумалась.

— Корсет всё равно нужен.

— Иногда. Не всегда. Не такой. Не так туго. Не для всех случаев. И не как тюрьма с кружевом.

— А панталоны?

Маргарита посмотрела на неё.

— Панталоны будут первыми.

Камилла тихо рассмеялась.

— Бедные панталоны.

— Не жалей врага.

После обеда Маргарита решила выйти на улицу.

Не далеко. Только до ближайшей лавки тканей и галантереи, с Камиллой и Жанной. Ей нужно было увидеть район, понять цены, качество, людей, ритм. Камилла сначала возражала, что после обморока Маргарите лучше оставаться дома, но Маргарита посмотрела на неё так, что возражение свернулось и ушло умирать в угол.

На улицу она вышла в шляпе.

Это тоже было отдельным переживанием.

Шляпа оказалась светло-серой, с тёмной лентой и маленьким искусственным цветком сбоку. Красивая, аккуратная, но прикреплялась шпильками так, будто должна была выдержать не прогулку, а артиллерийский обстрел. Жанна помогала с такой серьёзностью, будто водружала корону.

— Если эта конструкция упадёт, — сказала Маргарита, — я не буду её поднимать. Пусть живёт своей жизнью.

— Шляпы не живут своей жизнью, мадемуазель, — сказала Жанна.

— Ты мало знаешь о моде, Жанна.

Улица встретила их шумом.

Маргарита остановилась на пороге ателье и на несколько секунд просто смотрела.

Дом действительно стоял не в самом центре, а в спокойном, достаточно приличном районе на западной окраине Парижа, недалеко от больших зелёных пространств, где воздух был мягче, чем в тесных кварталах. Улица шла слегка под уклон. Дома — кремовые, серые, светло-жёлтые, с балконами, ставнями, коваными решётками и лавками на первых этажах. Где-то висела вывеска булочной с золотым кренделем. Дальше — молочная лавка, шляпница, аптекарь, маленькая книжная лавка, где в витрине стояли романы, открытки и альбомы с видами Парижа.

По мостовой ехали экипажи, телеги, один громыхающий автомобиль, от которого лошадь у булочной шарахнулась и получила от хозяина обиженное «ну что ты, старая дура». Женщины шли в длинных юбках, мужчины в шляпах, мальчишки носились между прохожими с газетами. От булочной пахло свежим хлебом и карамелизованным сахаром. От конюшни за углом — навозом и сеном. От аптекаря — спиртом, травами и чем-то горьким. Над всем этим лежала влажная весенняя прохлада.

Маргарита вдохнула.

Корсет снова не дал сделать это полноценно.

Она мрачно посмотрела вниз.

— Я тебя запомнила.

Камилла проследила её взгляд.

— Ты разговариваешь с платьем?

— С врагом внутри платья.

Жанна захихикала.

Они пошли к галантерейной лавке.

Идти в этой одежде по улице оказалось сложнее, чем по дому. Нужно было следить за подолом, лужами, камнями, прохожими, экипажами, шляпой и собственным лицом, потому что приличная женщина, как выяснилось, не должна была выглядеть так, будто мысленно реформирует всё мироздание.

Маргарита быстро поняла, почему женщины ходили медленнее.

И почему мужчины, вероятно, считали их «созданиями нежными и неспешными».

Попробовали бы сами пересечь улицу в юбке, которая собирает влажную грязь, в обуви на тонкой подошве, с талией, сжатой как договор с плохими условиями.

У галантерейщика звякнул колокольчик.

Внутри лавка была узкой, длинной и восхитительно тесной. Полки до потолка. Коробки с лентами, кружевом, пуговицами, крючками, пряжками, тесьмой. Стеклянные банки с перламутровыми пуговицами. Катушки ниток всех оттенков — от сливочного до чернильного. Пахло деревом, пылью, крахмалом, бумагой и металлической фурнитурой.

Хозяин, сухой мужчина с аккуратной бородкой, поклонился.

— Мадемуазель Лакруа. Мадемуазель Ренар. Чем могу служить?

Маргарита провела взглядом по полкам.

— Нам нужны крючки меньшего размера, мягкая тесьма, хороший батист и образцы трикотажа.

Хозяин моргнул.

— Трикотажа?

Камилла тоже посмотрела на неё.

Маргарита спокойно улыбнулась.

— Да. Тонкого. Не чулочного. Мне нужны образцы полотна.

— Для белья? — осторожно спросил галантерейщик.

— Для экспериментов.

Мужчина явно не понял, но слово «эксперименты» ему не понравилось. Впрочем, деньги нравились больше.

Он достал несколько образцов: хлопковое полотно, тонкий батист, мягкую фланель, несколько видов ленты, крючки, пуговицы.

Маргарита трогала всё.

Медленно.

Пальцами, костяшками, внутренней стороной запястья. Так проверяют не только качество, но и поведение ткани на коже. Камилла наблюдала за ней молча. Жанна вертела головой по лавке, явно страдая от желания потрогать всё сразу.

Батист был хорош.

Тонкий, но не слишком прозрачный. Чистый. Прохладный. Для сорочек подойдёт.

Фланель мягкая, но слишком тёплая.

Тесьма грубовата.

Крючки тяжеловаты.

Трикотаж оказался совсем не тем, что Маргарита хотела, но интересным. Плотный, с упругостью, грубее современных материалов, но живой. Не чудо, не спасение, но направление.

Она взяла образцы.

— Сколько?

Галантерейщик назвал сумму.

Камилла едва заметно напряглась.

Маргарита посмотрела на хозяина.

— Месье, вы назвали цену для женщины, которая торопится, или для ателье, которое будет возвращаться?

Он замер.

Потом улыбнулся уже иначе.

— Мадемуазель Лакруа, качество…

— Качество я держу в руках. Оно хорошее. Не великолепное. Батист достойный, но не редкий. Тесьма грубовата. Крючки придётся дорабатывать. Трикотаж интересный, но залежался, потому что ваши клиентки не знают, что с ним делать.

Камилла медленно повернула к ней голову.

Галантерейщик открыл рот.

Маргарита положила образцы на прилавок.

— Давайте так. Вы снижаете цену на образцы и даёте мне список поставщиков полотна. Если мои эксперименты окажутся удачными, я вернусь за партией. Если нет — вы всё равно продали то, что лежало без движения.

Мужчина прищурился.

— Вы стали деловой женщиной, мадемуазель.

— Нет, месье. Просто перестала быть удобной.

Жанна за её спиной издала тихий звук, похожий на подавленный восторг.

Галантерейщик уступил.

Не сильно.

Но уступил.

Когда они вышли из лавки, Камилла молчала почти до самого ателье.

Потом сказала:

— Ты торговалась.

— Да.

— С месье Гарнье.

— Он переживёт.

— Ты раньше ненавидела торговаться.

— Я многое раньше делала неправильно.

— Это пугает.

Маргарита посмотрела на неё.

— Что именно?

Камилла не сразу ответила.

Они шли мимо булочной. В окне пекарь выкладывал на противень румяные булочки с сахаром. Жанна замедлилась так выразительно, что Камилла, не глядя, сказала:

— Нет.

— Я ничего не сказала!

— Ты подумала громко.

Маргарита внезапно свернула к булочной.

— Возьмём.

Камилла всплеснула руками.

— Марго, мы только что считали долги.

— Именно поэтому купим шесть булочек. Команда, которой собираются объявить войну панталонам, заслужила сахар.

Жанна посмотрела на неё так, будто готова была прямо тут поклясться в вечной верности.

Булочки оказались горячими, мягкими, пахнущими маслом, корицей и детством, которого у Маргариты в этом веке не было, но тело почему-то откликнулось на запах знакомой радостью.

В ателье их встретили как победителей.

Не из-за образцов.

Из-за булочек.

Софи строго сказала, что есть над тканью нельзя, но сама взяла самую румяную. Элоиза улыбнулась и отложила вышивку. Луиза принесла кофе. Камилла пыталась выглядеть недовольной расходами, но сахарная крошка на её губе разрушала образ.

На несколько минут в рабочей комнате стало почти празднично.

Женщины ели, смеялись, обсуждали мадам Бертран, месье Гарнье, Жюля, шляпу Маргариты и ужасное перо на шляпе женщины, которая проходила мимо ателье.

Маргарита сидела у окна с булочкой в руке и вдруг поняла: именно так рождается команда.

Не приказом.

Не зарплатой.

Не красивым лозунгом.

А моментами, когда люди впервые чувствуют: их труд видят, их голод замечают, их смех не мешает делу, а делает его живым.

И вечером, когда последняя клиентка ушла, когда ставни в салоне закрыли, когда на улице зажглись фонари, а в доме запахло горячим утюгом, воском и ужином, Маргарита велела принести выкройки белья.

Софи положила на большой стол стопку пожелтевших бумажных лекал.

Элоиза принесла несколько старых сорочек.

Луиза — свежие панталоны, аккуратно выстиранные и сложенные.

Жанна — корсет, который держала двумя пальцами, будто он мог укусить.

Камилла стояла у стола, скрестив руки.

— Ну? — сказала она. — Что именно ты хочешь сделать?

Маргарита сняла перчатки.

Провела ладонью по первому лекалу.

Бумага была тонкой, шершавой, с пометками тёти Элизы. Чужой опыт, чужие правила, чужое представление о приличии.

За окнами шумел вечерний Париж.

В комнате ждали пять женщин.

Маргарита подняла глаза.

— Для начала, — сказала она, — мы перестанем считать, что бельё должно быть наказанием за рождение женщиной.

Жанна тихо ахнула.

Софи нахмурилась, но не ушла.

Элоиза покраснела, но смотрела на стол.

Камилла медленно выдохнула.

— Марго…

— Нет, Камилла. Слушайте все. Я не предлагаю неприличие. Я предлагаю здравый смысл. Сорочка должна защищать кожу от платья, а не превращать женщину в свёрток. Панталоны должны быть удобными, а не изображать занавески в трауре по вкусу. Корсет, если он нужен, должен поддерживать, а не душить. И самое главное — женщина должна иметь возможность одеться быстрее, чем за время, за которое можно заключить международный договор.

Луиза закрыла рот ладонью.

Жанна прошептала:

— Международный что?

— Неважно, — быстро сказала Маргарита. — Длинный договор.

Софи взяла панталоны и разложила их на столе.

— А как иначе?

Вот.

Самый важный вопрос.

Не «нельзя».

Не «неприлично».

А «как».

Маргарита почувствовала, как внутри загорается то самое чувство, ради которого она когда-то терпела все совещания, истерики, бюджеты и ночи перед показами.

Начало работы.

Настоящей.

Она взяла карандаш.

— Сейчас покажу.

И провела первую линию на старом лекале.

Не слишком смелую.

Не революционную.

Пока — только разумную.

Убрать лишний объём.

Смягчить край.

Перенести завязки.

Изменить посадку.

Сделать шаг не в будущее сразу, а к завтрашнему утру, в котором хотя бы одной женщине станет легче двигаться.

Камилла смотрела на линию.

Софи наклонилась ближе.

Элоиза коснулась ткани пальцами.

Жанна перестала дышать от восторга.

Луиза прошептала:

— А так правда можно?

Маргарита улыбнулась.

За весь день — впервые почти спокойно.

— Милая, — сказала она. — Мы ещё только начинаем.