Глава 1

Чужое утроМаргарита Лакруа всегда считала, что паника — это роскошь для людей с лишним временем.У неё лишнего времени никогда не было.Даже сейчас, сидя в чужой кровати, в чужой ночной сорочке, посреди чужой комнаты, в чужом веке, она сначала не закричала. Не упала в обморок. Не начала хвататься за сердце и звать маму, психиатра или службу поддержки реальности.Она просто смотрела на молодую женщину с кувшином в руках и пыталась понять, какая именно часть происходящего первой заслуживает увольнения.Женщина стояла у двери и бледнела с такой скоростью, будто это она только что узнала, что на дворе тысяча девятьсот восьмой год.Кувшин в её руках чуть дрожал. Вода внутри тихо плескалась о фарфоровые стенки.— Мадемуазель? — осторожно позвала она. — Вам дурно?Маргарита медленно вдохнула.Воздух был холоднее, чем в её квартире. Не неприятно холодный, а утренний, сыроватый, ещё не прогретый. В нём пахло воском, старым деревом, лавандой, крахмальным бельём, пылью в тяжёлых шторах и чем-то едва уловимо дымным, словно где-то внизу недавно растапливали печь или камин.Не было запаха кофе-машины.Не было кондиционера.Не было электрического гула дома.Не было города XXI века.Только тиканье часов.Тик-так.Тик-так.Тик-так.Маргарита повернула голову к окну. Кремовые занавески дрогнули от слабого сквозняка. За стеклом утро было жемчужно-серым. Где-то совсем близко скрипнуло колесо, потом раздался отчётливый цокот копыт по мостовой. Чужой мужской голос что-то крикнул на французском, не современном, быстром, уличном, но всё равно понятном. Следом звякнула упряжь.Она зажмурилась.Открыла глаза.Комната никуда не исчезла.— Прекрасно, — сказала она тихо. — Значит, галлюцинация настойчивая.— Что, мадемуазель?— Ничего.Маргарита машинально хотела откинуть одеяло резким движением, но ткань оказалась тяжёлой, плотной, с запахом сухого солнца и шкафа. Одеяло упало на колени медленно, как театральный занавес. Под ним белела ночная сорочка — длинная, закрытая, с мелким кружевом у воротника и манжет. Она была мягкой, но совершенно чужой. Ткань касалась щиколоток, запястий, шеи, напоминая о себе каждым складчатым сантиметром.Маргарита посмотрела на свои руки.Тонкие.Молодые.Слишком гладкие.Кожа почти прозрачная на запястьях. Ногти короткие, чистые, без покрытия. На среднем пальце правой руки — маленький твёрдый мозольный след, знакомый любой портнихе, которая часто держала иглу. Подушечки пальцев чувствительные, чуть исколотые.Это не было её тело.И в то же время оно слушалось.Она сжала кулак. Разжала. Провела пальцами по простыне. Лен оказался плотным, немного шероховатым, выстиранным так старательно, что от него шёл сухой запах чистоты.Сон?Сон не давал такой фактуры.Сон обычно не умел так оскорбительно пахнуть крахмалом.— Как вас зовут? — спросила Маргарита.Девушка с кувшином растерянно моргнула.— Меня?— Нет, бронзовую люстру. Конечно, вас.Та окончательно побледнела.— Луиза, мадемуазель. Вы… вы меня не узнаёте?Маргарита чуть прищурилась.Луиза.В голове что-то болезненно дёрнулось.Не воспоминание. Скорее вспышка ощущения: быстрые шаги по коридору, смех внизу на кухне, девичьи руки, ловко застёгивающие пуговицы, запах мыла, фраза «Луиза, не забудь про ленты», сказанная чужим, но почему-то знакомым голосом.Маргарита осторожно коснулась виска.Голова болела. Не сильно, но глубоко, будто внутри черепа кто-то переставлял мебель и не озаботился разрешением хозяйки.— Узнаю, — сказала она после паузы.Луиза выдохнула.— Слава Богу. Я уж подумала…— Лучше пока не думайте. Сегодня это явно вредно.Девушка не поняла, но послушно кивнула.Маргарита спустила ноги с кровати.Пол оказался холодным.Очень холодным.Ступни коснулись гладких деревянных досок, и по телу пробежала дрожь. Никакого тёплого пола. Никаких мягких домашних тапочек рядом. У кровати стояли изящные туфельки с невысоким каблуком и пара белых чулок, аккуратно сложенных так, будто их готовили не надевать, а приносить в жертву.Комната плыла перед глазами. Маргарита ухватилась за край матраса и застыла, пережидая слабость.Тело было молодым, но истощённым. Не больным в обычном смысле — скорее переутомлённым, недокормленным, выжатым долгими часами работы, тревоги и плохого сна. Где-то в груди сидела остаточная теснота, словно это тело слишком часто проводило дни в корсете и уже привыкло дышать осторожно.Маргарита медленно выпрямилась.— Зеркало, — сказала она.— Простите?— Мне нужно зеркало.Луиза поставила кувшин на умывальный столик так поспешно, что вода плеснула на край чаши.— Конечно, мадемуазель.Она подбежала к тяжёлым шторам и распахнула их.Утро хлынуло в комнату серым, влажным светом.Маргарита на секунду забыла о себе.За окном был Париж.Но не её Париж.Не город стеклянных витрин, такси, мотоциклов, неоновых вывесок, людей с телефонами в руках и курьеров с квадратными сумками за спиной. Это был Париж, ещё не до конца проснувшийся, влажный после ночного дождя, с узкой улицей, мощёной камнем, с фасадами домов цвета сливок, старого мёда и пепла. На противоположном балконе висело бельё. Внизу проехала телега, нагруженная корзинами; лошадь мотнула головой, и бубенчик на сбруе тихо звякнул. У угла женщина в тёмной юбке открывала ставни лавки. Из булочной дальше по улице вырвался пар и тёплый запах хлеба.Небо было низким, перламутровым. На мокрых камнях отражались колёса экипажа. Где-то кричал мальчишка-газетчик. Его голос был резкий, живой, почти дерзкий.Маргарита подошла к окну на два шага и остановилась.Стекло было чуть волнистым. Мир за ним казался не кадром из фильма, а живой, неровной, дышащей поверхностью.Она приложила ладонь к груди.Сердце билось быстро.Наконец страх поднялся выше.Холодный, липкий, очень реальный.Она не просто проснулась не там.Она проснулась не тогда.Луиза осторожно отодвинула стул у туалетного столика.— Мадемуазель?Маргарита повернулась.Зеркало ждало.Овальное, в потемневшей серебристой раме, оно стояло между двумя фарфоровыми флаконами, щёткой с перламутровой ручкой и небольшой коробочкой, где лежали шпильки, ленты и гребни. От зеркала пахло пудрой, розовой водой и старым металлом.Маргарита медленно подошла.Села.И увидела чужую женщину.Нет.Девушку.Лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Лицо овальное, бледное после сна, с тонкой кожей и чуть тёмными тенями под глазами. Глаза — серо-зелёные. Почти её. Вот это было самым неприятным. Если бы глаза были совсем чужими, можно было бы легче отстраниться. Но взгляд из зеркала смотрел на неё слишком знакомо: напряжённо, оценивающе, с тем самым внутренним недовольством мироустройством, которое не подделаешь.Волосы — тёмно-каштановые, длинные, густые, распущенные по плечам тяжёлой волной. Не её привычный короткий рабочий узел, не окрашенные в салоне пряди, не укладка, рассчитанная на переговоры. Живые, мягкие, немного спутанные после сна. На виске тонкая жилка. Губы полные, но сейчас почти бесцветные. Подбородок — упрямый.Хорошее лицо.Очень хорошее.И совершенно не её.Маргарита подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку. Она коснулась щеки. Зеркальная коснулась щеки.— Вот же… — прошептала Маргарита.— Мадемуазель? — Луиза тревожно шагнула ближе. — Вам снова плохо?Маргарита смотрела на отражение.В голове медленно, болезненно, с сопротивлением складывались факты.Париж.1908 год.Молодая портниха.Имя то же.Тело чужое.Комната настоящая.Запахи настоящие.Холодный пол настоящий.Луиза настоящая.А значит…Она закрыла глаза.«Не истерить. Истерика — это потеря контроля. Сначала информация. Потом выводы. Потом действия».Она открыла глаза.Отражение смотрело уже менее испуганно.— Луиза, — сказала Маргарита ровно. — Что вчера произошло?— Вчера?— Да. До того, как я… уснула.Девушка замялась.— Вы работали до поздней ночи. Камилла ругалась, что вы опять не ужинали. Потом пришёл месье Жюль, вы с ним поссорились. После этого вам стало дурно. Камилла проводила вас наверх. Вы сказали, что утром всё будет в порядке.Жюль.Имя ударило неприятно.И снова — вспышка. Мужской смех. Запах табака и дорогого одеколона. Слишком белые манжеты. Голос: «Дорогая кузина, ты же не оставишь меня в затруднительном положении». Сжатая ладонь. Раздражение. Страх, замешанный на бессилии.Маргарита чуть скривилась.— Конечно, не оставлю, — пробормотала она. — Закопаю в красивом месте.— Что?— Говорю, утро обещает быть содержательным.Луиза снова не поняла, но явно решила, что больная хозяйка имеет право на странности.— Камилла уже внизу. Она велела не тревожить вас, пока вы сами не проснётесь. Но у нас сегодня две примерки утром, потом мадам Бертран пришлёт горничную за платьем, а ещё надо закончить голубой лиф к вечеру…Маргарита подняла руку.Луиза замолчала.— Медленно, — сказала Маргарита. — С самого начала. Где я живу?Девушка уставилась на неё.— Мадемуазель…— Луиза.В голосе Маргариты не было угрозы. Только сталь, завернутая в бархат.— Я плохо себя чувствую. Голова болит. Вчера был тяжёлый день. Если я задаю вопрос, вы отвечаете. Без обмороков, молитв и выражения лица, будто я уже умерла, но продолжаю портить утро. Договорились?Луиза сглотнула.— Да, мадемуазель.— Где я живу?— В вашем доме. На улице Сен-Шарль, недалеко от Булонского леса. Дом небольшой, но хороший. Внизу мастерская, салон для клиенток, кухня и кабинет. Здесь, наверху, ваши комнаты и комнаты Камиллы с сёстрами.Маргарита медленно кивнула.Дом с мастерской.Не совсем плохо.— Ателье моё?— Конечно, мадемуазель. После смерти мадам Лакруа вы его держите сами.Мадам Лакруа.Мать? Тётка?В голове опять шевельнулось чужое: мягкие руки с запахом ирисовой пудры, голос, усталый, но ласковый: «Маргарита, стежок должен быть честным, даже если клиентка лжёт о своей талии». Боль утраты — не её, но оставшаяся где-то глубоко, как след от старого ожога.Маргарита моргнула.— Родители?Луиза опустила глаза.— Ваши родители умерли давно, мадемуазель. Вас растила тётя Элиза. Она оставила вам дом и дело.Значит, тётя.Хорошо.Не хорошо, конечно, но с точки зрения сюжета катастрофы — лучше, чем живая семья, которая сразу заметит подмену.Маргарита поймала себя на этом слове и чуть не рассмеялась.С точки зрения сюжета.Отлично.Она окончательно сходит с ума профессионально.— Камилла кто?— Мадемуазель Камилла Ренар. Ваша подруга. Она ведёт книги, принимает клиенток, помогает с заказами. Её сёстры тоже здесь: Софи шьёт, Элоиза вышивает, Жанна помогает на примерках и бегает с поручениями.Женское ядро.Команда.Маргарита почувствовала, как внутри, сквозь страх, начинает просыпаться привычная рабочая часть сознания.Команда — это ресурс.Дом — ресурс.Ателье — ресурс.Информация — недостаточная.Век — катастрофа.Бельё на стуле — преступление против человечности.Она посмотрела туда снова.На стуле аккуратно лежали белые панталоны. Длинные, пышные, с кружевом по краям. Сорочка. Корсет цвета слоновой кости. Нижняя юбка. Ещё одна нижняя юбка. Чулки. Ленты. Какие-то завязки, смысл которых пока оставался загадкой, но уже раздражал.Маргарита медленно подняла палец и указала на это сооружение.— Это что?Луиза посмотрела туда с недоумением.— Ваше бельё, мадемуазель.— Всё?— Ну… да. Потом платье.Маргарита повернулась к зеркалу и несколько секунд молча смотрела на своё новое лицо.— Я задала неправильный вопрос, — сказала она наконец. — Надо было спросить: за что?Луиза растерялась.— Мадемуазель?— Неважно.Маргарита встала.Ноги чуть дрожали, но держали. Она подошла к умывальному столику. В кувшине была вода — прохладная, почти ледяная. Она налила её в фарфоровую чашу и погрузила ладони.Холод обжёг кожу.Настоящий.Она плеснула водой в лицо. Капли побежали по щекам, за ворот ночной сорочки. Тело вздрогнуло. В голове немного прояснилось.Когда Маргарита подняла лицо, зеркало отразило уже не испуганную жертву исторической ошибки, а женщину, которая пока не знает правил, но уже подозревает, что многие из них ей не понравятся.— Так, — сказала она. — Одеваемся.Луиза заметно оживилась. Видимо, это была понятная часть реальности.— Конечно, мадемуазель.Через пять минут Маргарита поняла, что утро было слишком оптимистичным.Сначала на неё надели тонкую нижнюю сорочку.Поверх ночной.Нет, ночную сняли, но это не улучшило ситуацию. Нижняя сорочка оказалась длинной, белой, с кружевом у груди, завязками у горла и ощущением, будто человек, придумавший её, подозревал тело в преступлении и решил укрыть улики.Потом панталоны.Маргарита взяла их двумя пальцами.— Луиза.— Да, мадемуазель?— Это шторы?Девушка покраснела.— Нет, мадемуазель. Панталоны.— Они уверены?Луиза опустила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули.Панталоны были просторные, до колен, с оборками и лентами. Ткань хорошая, тонкий хлопок, чистый, мягкий, но сама идея вызывала у Маргариты профессиональное и человеческое негодование.— Ладно, — сказала она. — Первый враг найден.— Враг?— Ничего. Продолжайте.Чулки были длинные, белые, скользкие. Луиза ловко натянула их на ноги Маргариты и закрепила подвязками. Подвязки впились в кожу. Не больно, но неприятно. Как напоминание: свобода передвижения сегодня не входит в комплект.Потом настал корсет.Он лежал на кресле невинно. Цвет слоновой кости. Аккуратная шнуровка. Нежная вышивка. Маленькие металлические крючки спереди. Почти красивый.Почти.Маргарита смотрела на него как на врага, который пришёл на переговоры с цветами.— Нет, — сказала она.Луиза застыла.— Мадемуазель?— Я сказала: нет.— Но… как же без корсета?В голосе девушки прозвучал такой неподдельный ужас, будто Маргарита предложила выйти на улицу без головы.— Прекрасно, — ответила Маргарита. — Подозреваю, с лёгкостью в груди и уважением к внутренним органам.Луиза прижала корсет к себе.— Но платье не сядет.— Значит, платье плохо воспитано.— Мадемуазель, к вам придут клиентки!— Вот пусть и посмотрят на живого человека.Луиза выглядела так, будто сейчас всё-таки позовёт Камиллу, священника и, возможно, полицию.Маргарита закрыла глаза на секунду.«Спокойно. Не надо сразу ломать эпоху об колено. Сначала изучить. Потом ломать грамотно».Она открыла глаза.— Ладно. Надевайте. Но если я умру, передайте всем, что виновата мода.Луиза облегчённо кивнула.Корсет оказался хуже, чем Маргарита ожидала.А ожидала она многого.Сначала холодные плотные стенки легли на торс. Потом Луиза застегнула передние крючки. Потом обошла назад и взялась за шнуровку.— Не туго, — сразу сказала Маргарита.— Конечно, мадемуазель.Первый рывок отозвался в рёбрах.— Луиза.— Да?— Мы, кажется, по-разному понимаем слово «не туго».— Но я ещё почти не затянула.Маргарита медленно вдохнула.И поняла, что вдох стал короче.Очень интересное ощущение.Если бы она была менее раздражена, она бы признала его исторически познавательным. Но поскольку она была Маргаритой Лакруа, первым желанием стало найти изобретателя корсета, выкопать и высказать.Луиза затянула ещё немного.Талия стала уже. Спина выпрямилась. Грудь поднялась. Осанка тут же приобрела вид «я благородна и страдаю». Тело оказалось заключено в форму, которая не спрашивала, удобно ли ему.Маргарита сжала пальцы.— Достаточно.— Но…— Луиза.— Да, мадемуазель.Шнуровка остановилась.Маргарита сделала осторожный вдох.Воздух входил не туда. Не полностью. Глубокий вдох стал невозможен. Хотелось расправить рёбра, но корсет вежливо и твёрдо сообщал, что у него другие планы.— Очаровательно, — сказала она сквозь зубы. — Теперь я понимаю, почему женщины раньше так часто падали в обморок. Это не чувствительность. Это нехватка кислорода.Луиза шокированно посмотрела на неё.— Мадемуазель!— Что?— Так нельзя говорить.— Значит, будем говорить часто. Надо же кому-то начинать.Потом была нижняя юбка.Потом ещё одна.Потом платье.Светло-серое, с лёгким голубоватым оттенком, закрытое, с высоким воротом, узкой талией, длинной юбкой и мелкой отделкой по лифу. Ткань была приятная — шерсть с шёлком, мягкая, но плотная. Цвет хороший. Крой — приемлемый для своего времени. Исполнение — аккуратное.Маргарита автоматически оценила швы.Ровные.Рука мастера.На груди вытачки сидели неплохо. Линия плеча чуть жёсткая. Рукав красивый, но ограничивает движение. Юбка тяжёлая, но драпировка сделана умело. Талия подчёркнута слишком агрессивно.Она поймала себя на том, что уже анализирует изделие как профессионал, а не как женщина, похищенная временем.«Психика, конечно, молодец. Горит дом — оцениваем обои».Луиза застегнула бесконечный ряд крючков.Каждый крючок был маленькой победой цивилизации над терпением.Когда всё закончилось, Маргарита стояла перед зеркалом и смотрела на результат.Выглядела она прекрасно.Это было самое неприятное.Платье делало фигуру тонкой, изящной, почти фарфоровой. Длинная юбка мягко расходилась от талии. Высокий ворот подчёркивал линию шеи. Волосы Луиза быстро собрала наверх, оставив несколько локонов у лица. В зеркале стояла молодая парижская портниха — бледная, утончённая, чуть строгая, с глазами слишком умными для своего возраста.Картинка была красивая.Тело внутри картинки хотело ругаться матом.Маргарита подняла руку.Рука поднялась наполовину и остановилась из-за рукава и лифа.Она попробовала наклониться.Корсет сообщил, что это не входит в программу.Она попыталась повернуться резко.Юбка замешкалась.Маргарита медленно посмотрела на своё отражение.— Я не одета, — сказала она. — Я упакована.Луиза снова прикусила губу, чтобы не улыбнуться.— Вы очень красивы, мадемуазель.— Луиза, саркофаги в Лувре тоже красивые. Это не значит, что в них удобно работать.— Я не была в Лувре.— Повезло саркофагам.В дверь постучали.Не дождавшись ответа, в комнату вошла женщина лет двадцати семи-восьми с тёмными волосами, убранными в практичный узел, и лицом, на котором тревога боролась с раздражением и привычкой держаться. На ней было простое тёмно-синее платье без лишней отделки, белый воротничок, на поясе — связка ключей и маленький блокнот.Она вошла быстро, но остановилась у порога, внимательно окинув Маргариту взглядом.— Наконец-то, — сказала она. — Ты выглядишь лучше, чем вчера. Хотя, учитывая, что вчера ты напоминала привидение, которое не умеет считать деньги, это несложно.Маргарита посмотрела на неё.Камилла.Имя пришло само.И вместе с ним — тепло. Усталое, привычное, сестринское. Не её память, но тело отозвалось облегчением. Эта женщина была безопасной. Не мягкой. Не удобной. Но своей.Маргарита решила рискнуть.— Доброе утро, Камилла.Та нахмурилась.— Слишком вежливо. Ты точно здорова?— Вопрос философский.Камилла подошла ближе, взяла её за подбородок и повернула лицо к свету. Движение было таким бесцеремонным, что Маргарита едва не отступила, но корсет, юбка и ситуация в целом рекомендовали не делать резких движений.— Глаза ясные, — сказала Камилла. — Щёки бледные. Упрямство на месте. Жить будешь.— Какое облегчение.— Не язви. Вчера ты едва не рухнула прямо на Жюля. Хотя это была бы единственная польза от его визита.Маргарита почувствовала мгновенный интерес.— Что он хотел?Камилла резко фыркнула.— А ты как думаешь? Денег. Всегда денег. У него талант приходить именно тогда, когда у нас в кассе появляется хоть что-то похожее на надежду.— И я дала?— Нет. Впервые — нет.Маргарита медленно подняла бровь.Камилла смотрела внимательно.— Ты не помнишь?— Помню кусками.Это было почти правдой.Камилла вздохнула.— Он просил триста франков. Говорил, что это вопрос чести. Ты сказала, что его честь уже столько раз была в ломбарде, что, возможно, ей там понравилось. Потом он начал давить на родство, на память тёти Элизы, на то, что мужчинам иногда приходится рисковать. Ты ответила, что идиотизм — не риск, а образ жизни.Маргарита невольно улыбнулась.Предшественница ей начинала нравиться.— Хороший ответ.— Очень. Жаль только, после этого ты побледнела и чуть не упала.— От возмущения, видимо.— От усталости, Марго.Марго.Сокращение прозвучало просто, буднично, близко. Внутри опять что-то дрогнуло.Камилла села на край кресла, не заботясь о складках.— Ты работаешь как проклятая. Почти не ешь. Спишь по четыре часа. Берёшь заказы, от которых надо отказываться. Терпишь Жюля. И при этом хочешь, чтобы ателье держалось. Так не бывает.Маргарита слушала и мысленно складывала картину.Ателье на грани.Двоюродный брат тянет деньги.Команда есть.Заказы есть.Проблема — управление, позиционирование, финансы, силы.И век, в котором женщину сначала заворачивают в панталоны, потом спрашивают, почему она нервная.— Книги покажешь, — сказала Маргарита.Камилла замолчала.— Что?— Книги. Заказы. Долги. Расходы. Доходы. Список клиенток. Поставщиков. Всё.Камилла медленно прищурилась.— Ты ударилась головой?— Возможно, эпохой.— Что?— Ничего. Просто я хочу видеть цифры.— Ты ненавидишь цифры.Маргарита замерла.Предшественница ненавидела цифры.Плохо.— Я пересмотрела взгляды.Камилла посмотрела на Луизу. Луиза посмотрела на Камиллу. Обе выглядели так, будто перед ними не хозяйка, а редкое природное явление.— Марго, — осторожно сказала Камилла. — Ты точно не заболела?— Точно не знаю. Но если заболела, болезнь полезная. Где завтрак?Камилла окончательно растерялась.— Завтрак?— Да. Еда. Такая вещь, без которой люди умирают, а потом не могут закончить голубой лиф.Луиза внезапно улыбнулась уже открыто.Камилла поднялась.— Внизу. Кофе, хлеб, масло, немного сыра. Софи варила яйца.— Прекрасно. Идём.Маргарита сделала первый шаг к двери.И почти сразу поняла, что лестница станет отдельным врагом.Платье не просто надевалось. Оно требовало сопровождения. Юбка шуршала вокруг ног, нижние слои двигались с задержкой, корсет держал спину так прямо, будто она была не женщиной, а парадным знаменем. Каждый шаг приходилось рассчитывать. Нельзя было просто идти. Надо было перемещать всю конструкцию.Камилла заметила её заминку.— Тебе больно?— Нет. Я просто веду переговоры с одеждой.— И кто побеждает?— Пока одежда. Но день только начался.Коридор второго этажа оказался узким, с деревянным полом, вытертым до мягкого блеска. На стенах висели несколько акварелей: сад, старый мост, букет ирисов. В углу стоял высокий шкаф с бельём. Откуда-то снизу поднимался запах кофе — не современного эспрессо, а густого, чуть горького, сваренного в кофейнике. К нему примешивался аромат поджаренного хлеба, тёплого масла, угольного дыма и чего-то сладкого, возможно, варенья.Дом скрипел.Не тревожно. Живо.Доски отзывались под шагами. Где-то внизу хлопнула дверь. Женский голос сказал: «Осторожно, там булавки!» В ответ кто-то засмеялся. Потом раздался сухой стук ножниц по столу.Маргарита остановилась у верхней ступеньки.Лестница уходила вниз тёмным деревянным изгибом. Перила были гладкие, отполированные ладонями. На площадке стояла ваза с сухой лавандой. У окна на лестнице лежал прямоугольник холодного света.Она взялась за перила.Первый шаг.Юбка мешает.Второй.Корсет не даёт наклониться и посмотреть под ноги.Третий.Чёрт.— Женщины правда делают это каждый день? — спросила она.Камилла, шедшая рядом, удивилась.— Что именно?— Спускаются по лестнице в переносной обивке для мебели.— Марго.— Что?— Ты сегодня особенно странная.— Камилла, я сегодня особенно честная.Та смотрела на неё ещё пару секунд, потом вдруг усмехнулась.— Честная Марго. Господи, Жюль не переживёт.— Будем надеяться.Внизу дом раскрылся.И Маргарита впервые увидела своё ателье.Не полностью — сначала только заднюю часть, рабочее сердце. Большая комната с двумя высокими окнами во двор. У окон стояли столы, на которых лежали выкройки, ткань, катушки, ножницы, подушечки с булавками. На стене висели мерные ленты, несколько бумажных лекал, аккуратно подписанные коробки с кружевом и тесьмой. В углу стояла швейная машина с чёрным блестящим корпусом и золотистым узором; рядом — корзина с обрезками ткани. Над печкой сушились влажные полотенца. В воздухе пахло хлопком, утюгом, нагретым металлом, крахмалом, кофе и женской работой.Три девушки повернулись к ней почти одновременно.Одна — темноволосая, тонкая, с острым носиком и очень внимательными руками, в которых были ножницы. Вторая — светло-русая, мягкая, с круглыми плечами и пяльцами на коленях. Третья — совсем молоденькая, рыжеватая, с веснушками и глазами, которые явно бегали быстрее мыслей.Софи.Элоиза.Жанна.Имена вспыхнули в голове вместе с короткими ощущениями.Софи — молчаливая, точная, режет ткань так, будто проводит хирургическую операцию.Элоиза — вышивка, терпение, доброта, но если рассердится, может неделю отвечать односложно.Жанна — поручения, сплетни, быстрые ноги, быстрый язык, вечные катастрофы с лентами.— Марго! — Жанна вскочила первой. — Ты живая!— Пока да, — ответила Маргарита. — Но бельё старается.Жанна открыла рот, потом захихикала. Софи строго посмотрела на неё, но сама отвела глаза, чтобы скрыть улыбку. Элоиза перекрестилась.— Слава Богу, вам лучше.Маргарита оглядела комнату.Ткани лежали не хаотично, но и не идеально. Рабочие места были обжитыми: у Софи — аккуратные стопки, у Элоизы — нитки по цветам, у Жанны — творческий беспорядок, который явно размножался сам. На спинке стула висел почти готовый лиф голубого цвета. На манекене — недошитое платье из тёмно-зелёной шерсти. У стены — несколько коробок с надписями мелом.Место было беднее, чем модный дом XXI века.Меньше.Теснее.Проще.Но живое.Здесь каждая вещь была рукой, трудом, временем. Никакой стерильной презентабельности. Никаких стеклянных переговорных. Только ткань, игла, пар, свет, усталость, надежда и женщины, которые умели делать красоту буквально из рулона материи и упрямства.У Маргариты внутри что-то странно сжалось.Не умиление.Скорее узнавание.Работа есть работа. В любом веке.— Завтрак, — напомнила Камилла. — До того как ты начнёшь командовать.— Я не командую.Все пять женщин посмотрели на неё.Маргарита выдержала паузу.— Ладно. Командую. Но обычно по делу.Кухня оказалась рядом, небольшая, тёплая, с плитой, медными кастрюлями, деревянным столом и окном во двор. На подоконнике стояли горшочки с тимьяном и петрушкой. На столе — хлеб с хрустящей коркой, масло в маленькой керамической миске, сыр, варёные яйца, яблочное варенье и кофейник.Маргарита села.Вернее, попыталась.Корсет и юбки превратили простое движение в инженерную задачу.Сначала она отодвинула стул. Потом поняла, что наклониться сложно. Потом юбка решила остаться стоять, пока хозяйка садится. Потом Камилла молча помогла расправить ткань.Маргарита наконец опустилась на стул и замерла, выпрямившись как статуя.— Невероятно, — сказала она. — Я села. Аплодисменты будут?Жанна прыснула так, что Софи шикнула на неё.Камилла поставила перед Маргаритой чашку кофе.— Ешь.Маргарита взяла хлеб. Масло было жёлтое, пахло сливками и прохладным погребом. Кофе — крепкий, чуть зернистый, без привычной бархатной пенки, но честный. Сыр — плотный, солоноватый. Яйцо — тёплое. Варенье — сладкое, с кусочками яблок и корицей.Она вдруг поняла, что голодна зверски.Первый кусок хлеба с маслом оказался почти откровением.Тело приняло еду с такой благодарностью, что Маргарита мысленно добавила в список преступлений предшественницы: плохо питалась.— Итак, — сказала она после нескольких глотков кофе. — Сегодня мы не падаем в обморок.Камилла подняла бровь.— Смелый план.— Дальше. После завтрака ты покажешь мне книги.— Марго…— Книги, Камилла.— У нас примерка в девять.— Кто?Камилла автоматически ответила:— Мадам Бертран. Точнее, её дочь. Свадебное платье. Они хотят изменить рукав.— Почему?— Мадам считает, что рукав слишком простой.— А дочь?Камилла помолчала.— Дочери нравится.Маргарита отложила хлеб.— Прекрасно. Значит, будем говорить с дочерью.— Обычно говорит мать.— Вот и узнаем, умеет ли дочь пользоваться ртом.На кухне стало тихо.Жанна смотрела на неё с восторгом. Софи — с осторожным интересом. Элоиза — с тревогой. Камилла — так, будто перед ней внезапно появился новый вид Маргариты, и она ещё не решила, опасен он или полезен.— Марго, — сказала Камилла медленно. — Мадам Бертран важная клиентка.— Тем более нельзя позволять ей уродовать платье.— Она платит.— Она платит за платье дочери. Не за памятник собственному вкусу.Камилла открыла рот. Закрыла. Потом вдруг улыбнулась — коротко, остро.— Ты сегодня точно другая.Маргарита взяла чашку.— Будем считать, что вчера я умерла как человек, который терпит глупости.— А сегодня?— Сегодня воскресла администрация.Жанна не выдержала и рассмеялась вслух.Смех оказался заразительным. Элоиза улыбнулась. Даже Софи позволила себе тихое «хм». Камилла покачала головой, но взгляд у неё стал легче.После завтрака Маргарита наконец увидела парадную часть ателье.Салон для клиенток находился в передней комнате с окнами на улицу. Это было светлое помещение с бледно-зелёными стенами, высоким потолком, зеркалом в полный рост, двумя мягкими креслами, низким столиком с журналами мод, ширмой, манекеном и несколькими образцами тканей, разложенными на деревянной стойке. На стене висела вывеска в изящной рамке:MARGUERITE LACROIXModes et RobesМаргарита остановилась перед ней.Своё имя — и не своё — она прочитала медленно.Буквы были чёрные, чуть выцветшие, с тонкими завитками. Под вывеской стояла ваза со свежими белыми цветами. Цветы пахли влажно, зелено, чуть горько.На улице за окном прошла женщина в тёмном платье и шляпе с пером. За ней мальчик катил обруч. Экипаж остановился у соседнего дома. Из него вышла дама в перчатках и долго поправляла юбку, прежде чем ступить на тротуар.Каждое движение здесь было медленнее.Не потому что люди не спешили.А потому что одежда, транспорт, правила и сама жизнь заставляли их двигаться иначе.Маргарита провела рукой по стойке с тканями.Шерсть.Шёлк.Батист.Хлопок.Кружево.Ткань отвечала пальцам честно. Не как цифровая картинка, не как образец в презентации, а живым переплетением нитей. Один отрез был слишком жёстким. Другой — чудесно мягким, но дорогим. Третий — красивым на вид, но неприятным к коже.Она закрыла глаза на секунду.Вот оно.Её поле боя.Не подиум с прожекторами.Не стеклянная переговорная.А эта комната, где каждая женщина будет приходить со своими страхами, ожиданиями, чужими приказами, собственным телом и надеждой выглядеть хорошо, не развалившись к вечеру.— Книги, — напомнила она.Камилла отвела её в маленький кабинет позади салона.Кабинет был тесный, но уютный: письменный стол, полки с коробками, чернильница, стопка счетов, журнал заказов, несколько писем, лампа, стул с потёртой обивкой. Из окна был виден крошечный дворик: мокрая брусчатка, бочка для воды, куст сирени у стены, ещё голый после зимы, и узкая полоска неба.Камилла положила на стол толстую тетрадь в тёмной обложке.— Вот.Маргарита села.Снова с трудом.Открыла.Почерк был аккуратный. Записи — подробные. Заказы, суммы, авансы, остатки, расходы на ткань, оплату помощниц, уголь, свечи, ремонт машины, долги поставщикам.Первые пять минут она просто читала.Камилла стояла рядом, напряжённо сцепив руки.Маргарита перевернула страницу.Потом ещё одну.Цифры складывались в неприятную, но не смертельную картину.Ателье не было обречено.Оно было плохо защищено.Слишком много индивидуальных заказов с маленькой маржой. Слишком много уступок важным клиенткам. Слишком много срочных переделок без доплаты. Слишком часто аванс уходил на закрытие старого долга. И отдельная ядовитая строка — деньги Жюлю.Маленькие суммы.Постоянно.Как капли воды, разрушающие камень.Маргарита постучала пальцем по странице.— Это прекращается.Камилла сразу поняла.— С Жюлем?— Да.— Он будет скандалить.— Пусть. Скандал бесплатный. Деньги — нет.Камилла смотрела на неё почти с надеждой, но не позволяла себе поверить слишком быстро.— Ты уже пыталась.— Значит, раньше плохо пыталась.Маргарита взяла карандаш.— Дальше. С этого дня все срочные изменения оплачиваются отдельно.— Клиентки будут недовольны.— Они и так недовольны. Просто бесплатно.Камилла моргнула.Маргарита продолжила:— Если мадам хочет изменить рукав за день до выдачи платья — доплата. Если она передумала по цвету после раскроя — доплата. Если её дочь плачет, потому что мать хочет превратить её в торт, — консультация бесплатно, психологический ущерб включаем в стоимость следующего заказа.Камилла закрыла лицо рукой.— Господи.— Он уже видел корсет, его трудно удивить.— Марго!— Что?— Ты не можешь говорить такое при клиентках.— Не буду. При клиентках я буду вежлива. Это хуже.Камилла вдруг рассмеялась.Не тихо, не осторожно, а по-настоящему. Так, будто напряжение последних месяцев треснуло хотя бы на минуту.Маргарита смотрела на неё и чувствовала, как собственный страх отступает ещё на шаг.Не исчезает.Нет.Он был здесь. Под кожей. В каждом взгляде на чужую мебель, на чужие часы, на чужие даты в журнале, на собственные руки. Но рядом с ним появлялось другое чувство.Рабочий азарт.Если она не может вернуться прямо сейчас, значит, нужно выжить.Если нужно выжить — надо понять систему.Если система идиотская — её придётся чинить.К девяти часам пришли Бертраны.Мадам Бертран вошла первой.Крупная женщина лет пятидесяти, в тёмно-фиолетовом платье, с высокой грудью, тяжёлой шляпой и лицом человека, который привык покупать не вещи, а право командовать. За ней почти скользнула дочь — бледная девушка в светлом дорожном платье, с русыми волосами под шляпкой и глазами испуганной лани.Свадебное платье вынесли в салон.Оно было красивым.Кремовый шёлк, мягкий блеск, кружевная отделка, аккуратный лиф, длинная юбка. Рукав действительно был простым — и именно это делало платье нежным, юным, не перегруженным.Мадам Бертран сразу указала на него.— Здесь нужно добавить кружево. Больше. И, возможно, жемчуг.Дочь опустила глаза.Маргарита посмотрела на платье, потом на девушку.— Мадемуазель Бертран, вам нравится рукав?Девушка вздрогнула, будто к ней редко обращались напрямую.— Я… да, мадемуазель.— Тише, Сесиль, — сказала мать. — Ты не понимаешь. На свадьбе все будут смотреть.— Именно, — ответила Маргарита. — Поэтому им стоит увидеть не склад кружев, а невесту.Мадам Бертран повернулась к ней медленно.Камилла за спиной Маргариты едва слышно вдохнула.— Простите?Маргарита улыбнулась.Своей рабочей улыбкой. Той, после которой в XXI веке люди начинали перечитывать договоры.— Этот рукав оставляет линию плеча лёгкой. Если мы добавим сюда тяжёлое кружево и жемчуг, платье станет старше мадемуазель Сесиль лет на пятнадцать. Она будет выглядеть не невестой, а богатой тётушкой собственного жениха.Жанна, стоявшая у двери с коробкой лент, чуть не уронила коробку.Мадам Бертран побагровела.Сесиль впервые подняла глаза.— Но… — начала мадам.— Можно добавить тонкую вышивку по краю, — продолжила Маргарита спокойно. — Очень лёгкую. Почти как иней. Это даст торжественность, но не убьёт нежность. И когда мадемуазель Сесиль поднимет руку, чтобы принять букет или коснуться руки жениха, движение будет красивым. Не тяжёлым.Она взяла край рукава, показала, как ткань ляжет на запястье.Сесиль смотрела заворожённо.Мадам Бертран всё ещё хотела спорить, но уже видела картинку.Маргарита добила мягко:— Богатство не всегда должно кричать. Иногда оно говорит так тихо, что все наклоняются, чтобы услышать.Мадам Бертран замерла.Это ей понравилось.— Хм, — сказала она. — Возможно… тонкая вышивка.— Элоиза сделает образец к вечеру.За спиной Элоиза едва заметно вздрогнула, но промолчала.— И ещё, — добавила Маргарита. — Изменение будет считаться дополнительной работой. Камилла внесёт сумму.Мадам Бертран снова повернулась.Вот теперь воздух в салоне стал почти осязаемым.Камилла смотрела на Маргариту так, будто та вышла на тонкий лёд и ещё решила станцевать.— Дополнительной? — переспросила мадам.— Конечно. Мы меняем утверждённый заказ после раскроя и почти перед выдачей. Это требует времени, материалов и работы мастерицы.— Раньше вы…— Раньше я недооценивала труд своего ателье.Пауза.Сесиль вдруг очень тихо сказала:— Мама, я заплачу из своих денег.Мадам Бертран посмотрела на дочь с удивлением.Маргарита тоже.В тихом голосе девушки впервые прозвучало что-то похожее на волю.Мадам Бертран сжала губы.— Не говори глупостей. Я заплачу.Победа.Маленькая.Но победа.Когда Бертраны ушли, в салоне несколько секунд стояла тишина.Потом Жанна прошептала:— Она заплатила.Камилла медленно повернулась к Маргарите.— Она заплатила.Софи выглянула из рабочей комнаты.— Без скандала.— С небольшим скандалом, — поправила Маргарита. — Просто хорошо упакованным.Элоиза прижимала к груди платье.— «Как иней», — повторила она тихо. — Я сделаю. Очень тонко.Маргарита кивнула.— Сделаете.И вдруг поняла: эта глава её новой жизни уже началась не с катастрофы, а с решения.Она ещё не знает, как вернуться.Не знает, почему попала.Не знает, что стало с её прежним телом, квартирой, работой, Клэр, матерью, всем её миром.Эта мысль ударила остро, неожиданно.Клэр.Вчерашний смех у Сены.Горячий шоколад.Книга.Мать в Ницце, открытка на консоли.Поль с планшетом.Николя с шарфом.Её кабинет, лампа, дождь.Всё осталось там.И впервые за утро Маргарита почувствовала не страх, не раздражение, не рабочий азарт, а глубокую, почти беззвучную тоску.Она отвернулась к окну.На улице проехал экипаж. Женщина в шляпе придержала юбку, обходя лужу. Мальчишка с газетами крикнул что-то о последних новостях. Над крышами поднимался бледный свет.Мир был чужой.Равнодушно настоящий.Камилла подошла ближе.— Марго?Маргарита не обернулась.— Всё в порядке.— Нет.Голос Камиллы стал тише.— Ты сегодня весь день будто смотришь на нас издалека.Маргарита закрыла глаза.Сказать правду?«Здравствуйте, я из будущего, вчера обсуждала ваши панталоны в бистро, а сегодня проснулась в теле вашей подруги».Отличный способ закончить карьеру в лечебнице раньше, чем начать революцию в белье.Она открыла глаза.— Я устала быть прежней, — сказала она наконец.Это тоже было почти правдой.Камилла молчала.— Вчера я поняла, что если мы продолжим так же, ателье не выживет. Я не выживу. Вы все будете работать до слепоты, а Жюль будет проигрывать наши деньги. Клиентки будут менять заказы бесплатно. Мы будем бояться сказать «нет» людям, которые даже не помнят наших имён.Она повернулась.— Я не хочу так.Камилла смотрела на неё долго.Очень долго.Потом сказала:— А как хочешь?Маргарита почувствовала, как корсет мешает вдохнуть.И это вдруг стало не бытовой неприятностью, а символом всего мира вокруг.Она стояла в красивом платье, в чужом теле, в чужом времени, в доме, который мог стать либо ловушкой, либо началом новой жизни. На ней были слои ткани, правила, ожидания, чужая память, чужие долги. Внутри — женщина из XXI века, которая знала слишком много, чтобы покорно жить по старым лекалам.Маргарита медленно положила ладонь на талию, туда, где корсет сжимал рёбра.— Сначала, — сказала она, — я хочу нормально дышать.Камилла нахмурилась.— Что?Маргарита посмотрела на неё, потом на Софи, Элоизу, Жанну, Луизу.Все они были в платьях. Все — затянуты, застёгнуты, завязаны, собраны. Каждая двигалась в рамках, которые давно перестали замечать.— Сегодня после работы, — сказала Маргарита, — мы поговорим о белье.Жанна поперхнулась воздухом.Элоиза покраснела.Софи застыла с ножницами.Камилла медленно произнесла:— О белье?— Да.— Марго, если это последствия обморока…— Это последствия здравого смысла.Она снова посмотрела в окно.Париж 1908 года шумел за стеклом: копыта, голоса, колёса, газеты, утро, чужая эпоха, старые правила.Маргарита вдохнула настолько глубоко, насколько позволял корсет.Мало.Неприлично мало.— И ещё, Камилла.— Да?— Принеси вечером все старые выкройки нижних сорочек, панталон и корсетов, какие есть в доме.— Зачем?Маргарита улыбнулась.Не весело.Опасно.— Будем смотреть, кого из них можно спасти. А кого придётся похоронить.Жанна прошептала:— Похоронить бельё?Маргарита повернулась к ней.— Милая, после того что я сегодня надела, это будет не похороны. Это освобождение.За окном снова звякнула упряжь.В доме пахло кофе, тканью, воском и началом неприятностей.И Маргарита Лакруа наконец поняла главное.Она не спит.Не бредит.Не играет роль.Она действительно здесь.В прошлом.В теле молодой портнихи.В мире, где женщину сначала затягивают в корсет, а потом удивляются, почему она молчит, бледнеет и падает в обморок.Маргарита посмотрела на своё отражение в большом салонном зеркале.Молодая незнакомка в светло-сером платье смотрела в ответ.Бледная.Красивая.Упрямая.Ещё испуганная.Но уже не потерянная.— Ну что, Лакруа, — сказала она почти беззвучно. — Раз уж тебя занесло в историю… постарайся хотя бы не оставить её в прежнем виде.