Майло

Мне потребовались бы дни, чтобы осмыслить всё, что произошло на заправке с миссис Уэлч и её дочерью, но у меня было всего около двух минут, прежде чем мы с Надей свернули на подъездную дорожку к дому Ника. Нас встречали разбросанные кое-как по длинному извилистому пути детские велосипеды, спущенные футбольные мячи, порванные воздушные змеи и все прочие виды уличных игрушек, которые Сеф и Ник, похоже, дали своим семидесяти двум детям на растерзание.

Ладно; детей у них всего пятеро. Но пятеро — это дофига детей для тридцатилетнего. Да и для любого другого, если уж на то пошло.

Надя швырнула солнечные очки на приборную панель. Затем она начала опускать окно, чтобы поприветствовать свою публику, в то время как мы заворачивали за угол к двухэтажному традиционному кирпичному дому, на крыльце которого нас уже поджидала семерка.

Хотя, погодите, их там восьмеро. На крыльце ещё и лучший друг Ника, его бизнес-партнёр и наш названый брат со времён начальной школы, Алекc. Он держит на руках одну из моих племянниц, чтобы та могла выглянуть через перила.

Я трижды подряд сигналю, и Надя каждому гудку отвечает ругательством.

— Блять, чёрт, блять. — После каждого слова следует уникальное испуганное выражение лица, а она сама всё глубже оседает в кресле, словно хочет провалиться внутрь этого кожзама.

— Что не так? — смеюсь я, подъезжая к боковой части дома.

Она чуть не срывает с креплений солнцезащитный козырек Берты, когда отодвигает маленькое прямоугольное зеркальце.

— Я не… Я не успела… — Она проводит пальцем под нижней линией ресниц, пытаясь стереть следы чёрной подводки. — Бляяять. — Она смачивает палец слюной и прижимает его к внутреннему уголку глаза.

— А, — произношу я, глядя на крыльцо, где Алекс нервно поправляет причёску. — Когда ты в последний раз его видела? — спрашиваю я, пытаясь прикрыть своё очевидное любопытство фальшивым безразличием.

— А тебя когда в последний раз били по зубам? — Надя поворачивается ко мне, моргая так невинно, в полном контрасте с её яростными словами, что у меня по коже мурашки бегут.

— Так вот зачем тебе понадобились сигареты? Из-за мальчишеских разборок?

— Заткнись, Майло, — говорит она, захлопывая козырёк. — Оставь тему.

— Но это же Алекс… — я смотрю поверх неё, переводя машину на парковку. — Он видел тебя после того, как ты подстригла себе чёлку-шапочку в восьмом классе, хуже уже некуда.

Она смотрит мне в самую душу широко раскрытыми глазами.

— Серьёзно, завязывай.

— Как думаешь, он до сих пор не умеет кататься на велосипеде?

— Пошёл нахрен, — парирует она, сражаясь с рычажком, чтобы поднять стекло.

— Может, ты могла бы научить его… Это было бы романтично.

— Отъебись.

— Ладно, ладно, как знаешь! Удачи! — Я выпрыгиваю из машины, обегаю клумбу и направляюсь к ступенькам крыльца. — Привет, здравствуйте! — Меня немедленно атакуют три гремлина и их младший сородич, который, после того как я оказываюсь на земле, проводит мокрой ладошкой по моему лицу и вытирает её о мои волосы.

У Ника и Сеф первый ребёнок, Леви, родился, когда им было по двадцать. Она классная, как для десятилетней. Она иногда пишет мне со своего айпада. Обычно присылает смешные видео с котиками, селфи со всё более странными фильтрами или ни с чего ни с того начинает рассказывать о своём хомяке.

После Леви родился Макс, которому сейчас восемь, затем Уайатт — ему шесть, Перри — почти четыре, и малышка Куинн, которой… я не знаю. Больше года, но меньше двух. Я люблю своего брата, Сеф, и всех их многочисленных отпрысков, но я просто не в состоянии запоминать столько возрастов, не говоря уже о месяцах.

— Дайте ему дышать! — раздаётся оглушительный, низкий голос Ника, голос «я-твой-отец», который он оттачивал с тех пор, как Надя ещё ходила в подгузниках.

— На помощь! — я притворяюсь, что борюсь, заставляя их всех хихикать надо мной. — Спаси меня, брат!

— Тётя Зайка! — кричит Перри, используя мою селезёнку как трамплин, пока она и все её братья и сёстры бросают меня ради самой младшей и самой любимой сестры Каблуковой. Я смотрю, как и её валят на землю, и задаюсь вопросом, зачем Надя вообще возилась со своей причёской.

— Привет, — говорит Ник, возвышаясь надо мной в своей синей фланелевой рубашке и тёмных джинсах. Я с восхищением смотрю на его рабочие ботинки, ту самую пару, что у него уже больше десяти лет, и принимаю его протянутую руку, чтобы встать.

— Привет, чувак. — Я обнимаю его за плечи, и мы оба похлопываем друг друга по спине дважды, прежде чем перейти к настоящим объятиям. — Скучал по тебе, — говорю я, прижимая его к себе.

— Я тоже, — хрипло шепчет он. — Спасибо, что приехал.

Мы расходимся, его рука всё ещё на моём плече, а Сеф сходит со ступенек крыльца, с понимающей улыбкой держа на руках младшенькую. На ней жёлтая кофта ручной вязки, которая не прикрывает и половины её выпирающего беременного живота, и длинная юбка до пола.

Из меня вырывается смех, и я хватаюсь за руку Ника, чтобы устоять.

— Неужели… — шепчу я ему.

Неподдельная гордость читается на лице Ника, пока он смотрит на приближающуюся жену.

— Ага…

— Скажи, что я не самый последний козёл в мире. Я что, знал, что Сеф снова в положении?

— Он думал, что ты не приедешь, если скажет, — говорит Сеф, вставая на цыпочки, чтобы крепко обнять меня. — Привет, Май. Скучала.

— Привет, Сефи. — Сеф, или Сефина, — одна из самых чистых душ, что я когда-либо встречал. Она ходячая, говорящая карточка с ежедневными аффирмациями. Увлечённый астролог, у которого есть привычка уже через десять секунд после знакомства выпытывать у человека точное время и место рождения. Полнейшая милашка. Инь угрюмому янь моего старшего брата. И, судя по всему, к тому же невероятно фертильная.

— Поздравляю. — Я крепче обнимаю её одной рукой, целую её в щёку, одновременно тянусь к брату и привлекаю его тоже, чтобы поцеловать в висок, что он тут же вытирает. — А теперь вопрос на засыпку вам обоим: вам вообще рассказывали о таком новом, меняющем жизнь устройстве, как презервативы? — шепчу я, за что получаю толчок в плечо. — В качестве альтернативы, есть ещё такая новая примочка — прерванный половой акт.

— Ты имеешь в виду, как появились на свет Уайатт и Перри? — Сеф широко улыбается. — Ага, не самая сильная сторона твоего брата.

— Эй! — Ник нервно смеётся.

— Он записался на вазэктомию, — говорит Сеф, похлопывая моего брата по щеке с подмигиванием. — Правда, красавчик?

Ник ворчит, но целует запястье жены, прежде чем та исчезает, чтобы радостно поприветствовать Надю.

— Так вот почему ты активировал свой «один-один-девять»? — спрашиваю я. — Тебе не хватало… — я оглядываюсь на множество тел на их переднем газоне и на то одно, что крадётся на крыльце, внимательно наблюдая за моей младшей сестрой, — …взрослых?

Одна из ямочек на щеках моего брата становится глубже, а его улыбка искривляется неровно.

— Вроде того.

— Насколько, эм, насколько она беременна?

— Малыш должен появиться на свет в следующем месяце или около того.

— Чёрт. Неужели прошло уже…

— Мы не разговаривали с тобой по телефону с января. — Ник смотрит на меня взглядом, который куда более отцовский, чем мне хотелось бы. Разочарование и сожаление с небольшой искоркой «я-же-говорил». — Мы пытались дозвониться, — говорит он. А я-то думал, что я отличный брат, потому что не забыл позвонить ему на день рождения в этом году. Просто не звонил после.

Я киваю, глядя на грунтовую дорожку у наших ног, пока мы идём к фургону, молча соглашаясь принести мои и Надины сумки.

— Я общаюсь с Леви, — говорю я, и в моём тоне проскальзывает несомненная защитная нотка. — Я всегда отвечаю, когда она пишет.

— Знаю. Спасибо. — Ник кивает, ударяет по задней части Берты именно так, как надо, и, когда он поворачивает ручку, она покорно открывается ему. Она всегда нравилась Нику больше, чем мне. — Мы спрашиваем у неё или у Нади признаки жизни, когда начинаем волноваться.

— Волноваться не о чем, — говорю я, запрыгивая в заднюю часть фургона. Я пододвигаю к нему Надины чертовски тяжёлые сумки, а он поднимает обе даже без намёка на усилие. Видимо, раз батрак, то навсегда батрак. — Я бы сказал вам, если бы что-то было, — говорю я, выпрыгивая наружу.

Ник кивает, проводя линию в грязи между нами стальным носком своего ботинка.

Я наклоняю голову набок, откидываю волосы и замечаю куда более интересный предмет для разговора.

— В чём там история? — спрашиваю я, указывая подбородком в сторону Нади и Алекса на ступеньках крыльца, которые стоят на неловком расстоянии друг от друга и слишком оживлённо кивают через слово.

— Определённо что-то было… но он мне ни хрена не рассказывает.

Алекс, которого наша семья знала как «странного соседского пацанёнка», пока он просто не стал своим, вырос в весьма симпатичного парня. Не в мой вкус — я усвоил урок не связываться с друзьями брата — но, возможно, в вкус Нади, судя по её смягчившемуся взгляду.

— А что Сеф знает? — спрашиваю я.

— Всё, как обычно, но она мне тоже ничего не скажет, ты же знаешь, какие они с Надей. Я только знаю, что там точно есть незаконченные дела. У меня такое чувство, что они много времени провели вместе после того, как мы разъехались из дома. — Он цокает языком, наблюдая вместе со мной, как Алекс пытается облокотиться на перила крыльца, чуть не переваливается через них, когда его рука промахивается, а затем пытается изящно выйти из ситуации. — Сложно поверить, что между ними что-то могло быть. Надя бы его на куски порвала… — шепчет Ник.

Я смеюсь, закрывая дверь Берты.

— Не знаю, может, и нет. Она нервничала, когда мы заметили его, пока подъезжали. Может, мы наконец нашли её единственную слабость.

— Хм… — говорит Ник, скептически вытягивая губы. — Что ж, это было бы занятно.

Визг банши заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу, как моя племянница с драматическим надрывом валится на землю, пока её старший брат держит игрушку у неё над головой.

— Уайатт! — громовым голосом произносит Ник и грозно качает головой, когда Уайатт смотрит на него. Тот медленно опускает игрушку на землю перед Перри и слащаво улыбается своему отцу, понимая, что попался.

— Вау. Ты заставляешь их выполнять команды? — спрашиваю я. — «Сидеть», «крутись», «умри»?

Мой брат вздыхает, взваливая сумки себе на плечо и уставившись взглядом в землю.

— Рад, что ты здесь, чувак. — Ник проходит вперед, к дому, затем оборачивается и идёт задом, улыбаясь, оглядывая меня с ног до головы. — Я устал быть самым тупым человеком в доме.

Я фыркаю, глядя на его младшенькую, у которой текут слюнки и которая тянет Сеф за косу, пока та разнимает спор между двумя другими детьми Куинн. Я по крайней мере умнее её, думаю я про себя. У меня слюни не текут.

— Вот твоя комната, — говорит Ник, открывая дверь в гостевую комнату рядом с детской игровой в подвале. Я окидываю взглядом комнату, отделанную деревянными панелями и оранжевым ковром, кивая про себя. Здесь есть комод, лампа, вентилятор и раскладной футон, застеленный настоящим постельным бельём. По сравнению с тем, где я спал последние десять лет, это роскошно. — Извини, что тут, э-э, ну… — Он потирает затылок. — Мы старались как могли.

— Всё отлично, — искренне говорю я ему. — Хороший дом, чувак. — Я знаю, как туго им приходилось, собирая по копейке с тех пор, как родилась Леви, чтобы накопить и купить что-то своё. Пока двое старших детей таскали меня по дому, я повсюду видел работу Ника. Небольшие улучшения, на которых, я знал, он настаивал, чтобы сделать их лично, отметки роста детей на косяке на кухне, залатанный гипсокартон у двери, похожий на последствия детской истерики. Ник даже собрал стол, за которым мы сегодня ужинали. Он сделал его на двенадцать персон, словно всегда готов принять ещё голодных ртов.

Я смотрю на стену рядом с ним и говорю:

— Правда… Очень здорово. — У него есть всё, чего он всегда хотел. Стабильный, нормальный, семейный дом. — Ты, э-э… — я прочищаю горло, глядя на него, — …ты должен гордиться.

Он смущённо опускает голову, на его лице — сжатая, благодарная улыбка.

— Как далеко отсюда до бара? — спрашиваю я, чувствуя необходимость немедленно сменить тему.

— Две минуты на машине. Совсем рядом, за поворотом от магазина на заправке.

Я киваю, расстегиваю рюкзак, достаю свой скетчбук и кидаю его на кровать. Не знаю почему, но это первое, что я делаю, когда нахожу место на ночь. Как будто вид его рядом с подушкой может сделать любое место похожим на дом.

— А, да, мы были там сегодня. Должно быть, просто проехали мимо.

— Большинство заведений закрыты по воскресеньям, — говорит он позади меня. — По крайней мере, когда не туристический сезон.

Не вспоминай об этом. Не вспоминай. Не…

— Мы заезжали на заправку, чтобы купить… — Я бросаю фразу на полпути. — На вывеске было написано, что они открыты, но их не было. — Я вытаскиваю из сумки стопку футболок и прохожу к небольшому комоду в углу.

Ник мягко, странно улыбается мне, пока я разбираю вещи, а затем словно встряхивается.

— А, да, Сеф говорила, что по «телефонному дереву» было сообщение насчёт этого. — Он поправляет зеркало на стене над комодом, затем закрывает ящик, который я оставил открытым. — Что-то насчёт свадьбы, кажется.

— Телефонное дерево? — Я криво улыбаюсь ему. — Это ещё что, 1995-й?

Он морщится, брови взлетают в знак согласия, прежде чем он скрещивает руки на широкой груди.

— Видимо, они пытались создать группу соседей в Facebook, но кто-то постоянно анонимно постил там зернистые фото винтажных журналов Playboy. Они забили и вернулись к истокам.

— Этот городок уже обошёл Дорсет по части развлечений; это я могу сказать.

— Нам тут пока очень нравится. Надеюсь, и тебе тоже понравится.

— Ты сегодня подозрительно искренен, — говорю я, скептически его разглядывая. — Ты в порядке?

Он закатывает глаза, почёсывая шею.

— Что? Сеф велела тебе вести себя прилично?

— Верь или нет, — говорит он, подходя к двери и кладя одну руку на косяк, — но я просто хочу, чтобы мой младший брат хорошо провёл время, навещая семью.

— Кстати о хорошем времени… Ты не знаешь, как зовут ту молодую женщину, что работает у Уэлчей? Их дочь, кажется?

Ник проводит языком по зубам, его глаза взвешивают мои слова и по какой-то причине признают их виновными.

— Я встречал мистера Уэлча, владельца. Он упоминал, что у него есть дочь… Но он говорил о ней так, будто она совсем юная.

— Ей как минимум столько же, сколько Наде, — уверенно заявляю я, опускаясь на футон. — Что ещё он говорил?

Взгляд Ника сужается ещё сильнее.

— Он хороший парень. Очень дружелюбный. Болтун… Честно, я не помню ни имени его дочери, ни его самого, хотя он точно говорил. — Он делает паузу, чтобы поскрести бровь ногтем большого пальца. — Но я точно помню, что он говорил, что его жену зовут Джулия. Он много о ней рассказывал. Она, э-э, она больна.

— Чем больна?

— Альцгеймер, кажется. Ранняя стадия, судя по всему.

Чёрт, тогда многое становится на свои места. И, чёрт, это так, так грустно. Я сглатываю, потирая шею.

— Я знаю её, — говорю я ему.

— Дочь?

— Нет, жену. Она была моим учителем рисования.

Глаза Ника расширяются, когда он складывает пазл.

— Уэлч, конечно. Точно, вот чёрт… — Его губы искривляются в гримасу, которую он затем смахивает запястьем. — Прости, чувак. Я знаю, как много она для тебя значила в те времена. — Он пересаживается рядом со мной на футон, широко расставив ноги и сгорбившись, уставившись в пол между своих ботинок.

— Да… — Я даю неловкому молчанию продлиться на секунду дольше. — Кажется, я её напугал, — признаюсь я, желая заполнить тишину.

— Дочь?

— Нет, — защищающе говорю я. — Ну… — Я неровно выдыхаю, притворно смеясь. — Может, и её тоже.

— Что случилось?

Я рассказываю ему всё, с момента, как Надя выпроводила меня из фургона, до момента, как мы уехали. За вычетом сигарет. Я не стукач.

— Ну… Чёрт.

— Ага, — соглашаюсь я.

— Ты не виноват, чувак. Ты не знал.

Я вздыхаю, опуская голову в ладони.

— Не знаю, Ник. Если я не виноват, почему я чувствую себя таким виноватым?

Он вздыхает, проводя боковой стороной большого пальца по переносице.

— Сделай мне одолжение, зайди к ним завтра и извинись. Возьми нашего пива в качестве подношения — ему, кажется, понравилось. Ты не сделал ничего плохого, но… это маленький городок, люди болтают, и слухи разносятся. Нам нужно, чтобы мы тут всем нравились, если мы хотим, чтобы с пивоварней всё получилось.

Я медленно киваю, пока Ник встаёт и движется через спальню.

— Да, ладно. Я так и сделаю, — говорю я ему.

— И, Майло? — Ник произносит моё имя строго, ожидая, пока я подниму на него взгляд. — Я не знаю, флиртовала ли эта девушка в ответ, или это всё в твоей большой голове, но, в любом случае, держи руки при себе, окей?

Я шевелю пальцами перед ним, криво улыбаясь.

— Эти плохиши? У них собственный разум.

— Серьёзно, — предупреждает он. — Со слов Сеф, дочь Уэлчей, кажется, всеобщая любимица. Не делай ей больно.

«Убийца» подходит моей загадочной девушке куда больше, чем прозвище «любимица».

— Честное скаутское, — говорю я, отдавая честь.

Он изображает, что бьётся головой о косяк, смеясь.

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть, что я позвал тебя сюда.

— Мы можем это назвать «зовом»? — кричу я ему вслед, когда он скрывается из виду. — Я бы скорее описал это как «призыв на службу».

— Работа начинается завтра. Ни свет ни заря! — доносится его голос откуда-то сверху. Я слышу, как Сеф шикает на него сквозь перекрытия, мягко говоря что-то со словами «дети» и «спят». Затем — хихиканье, и писк, и приглушённый звук падения, словно два тела плюхнулись на матрас.

Тут-то я и понимаю, что моя спальня находится прямо под их, и лезу в рюкзак за наушниками.

Откинувшись спиной к стене, я кладу скетчбук на колени, перелистываю на чистую страницу и начинаю то, чего ждал весь день. Я рисую Убийцу по памяти, начиная с лёгкого карандашного эскиза. К тому времени, как я добираюсь до завитков её волос, мою грудь сжимает, пока разум остаётся сосредоточенным, и я понимаю, что, возможно, не смогу сдержать ещё одно обещание, данное старшему брату.