Два корабля, что в море встретились случайно,

Не могут стать на один якорь, хоть старайся, хоть нет.

Как ни мечтай остаться здесь, в гавани покоя —

Им не свернуть с пути, не изменить маршрута.

И всё ж они желать не перестанут чуда,

Хотя их ждёт крушенье, боль и след из ила.

— П. У.

Майло

Я идиот. Изначально я решил, что улизну, как только Пру заснет. Но мы слишком переплелись — я бы её разбудил. Поэтому я сказал себе, что уйду, когда она погрузится в такой глубокий сон, что не заметит, как я исчез.

В ожидании того момента, когда дыхание Пру станет ровным, а конечности тяжелеют и расслабятся, я решил почитать что-нибудь легкое. Я взял один из её дневников и позволил себе ознакомиться с одним из её стихотворений.

Потом я прочитал ещё одно… и ещё… и ещё.

Как я уже сказал, я идиот.

Не знаю, что на меня нашло, но начав, я уже не мог остановиться. Я поглотил целиком весь дневник, прежде чем до меня дошло, что поступаю неправильно.

Похоже, это были её более ранние записи, хотя по тому, как она плетет слова, этого не скажешь. Но разговоры о столовой и школьных интригах выдали её. И хоть мне было мучительно стыдно, я не смог удержаться и после этого взял ещё один блокнот.

Я хочу знать её так глубоко; я чувствую эту потребность всеми фибрами души. Она меня завораживает. Как головоломка, которую мне необходимо решить. Просто не хватит часов между сейчас и тем моментом, когда мне несомнено придется уехать, чтобы узнать о ней всё. Так что, полагаю, у меня нет выбора, кроме как пожертвовать сном.

Когда она зашевелилась и выкатилась из моих объятий, я перестал притворяться, что хочу уйти. Я повернулся вслед за ней, прижавшись к её спине, пока сон тоже не поглотил меня.

Но когда я проснулся перед рассветом, на месте Пру лежал мой телефон. Я тыкнул экран, чтобы посмотреть время, 4:45 утра, и увидел её сообщения.

Пру: Извини, если разбудила. Звонил папа, мама ночью решила что-то испечь и чуть не устроила пожар. Я сейчас с ней.

Пру: Буду держать в курсе, но на сегодня рисование, похоже, не состоится.

Пру: И, прости, что сбежала. Иначе бы не ушла.

Пру: И (извини, что заспамила) прошлая ночь была правда… клёвая;)

Пру: Спасибо тебе.

Нет, Пру не стала бы сбегать от меня. Не так, как я, который был полностью к этому готов. Чёрт, я всегда был таким мудаком? Почему я не замечал этого раньше? Я прикладываю телефон ко лбу, ударяя им себя по переносице, ругая себя за саму мысль о том, чтобы бросить эту девчонку.

В конце концов, когда кожа между бровями начала болеть, я ответил ей.

Майло: без проблем, убийца. Жаль, что у твоей мамы трудности. Чем-то помочь?

Пру: О нет, я всё же разбудила тебя

Пру: Я пыталась улизнуть незаметно

Я сразу обратил внимание на отсутствие знаков препинания. Она торопится? Или она так пишет, когда общается с тем, с кем чувствует себя легко?

Пру: Прости *эмодзи сердечка*

Святое дерьмо… сердечко? Всякий раз, когда мне кто-то присылал такие, я понимал, что пора завязывать. В тот момент, когда появляются слюнявые эмодзи, кто-то становится слишком привязан. И хоть во мне много чего есть, и многое из этого проблематично, я никогда не был тем, кто ведет кого-то за нос. Но Пру знает наши правила… Она сама на этом настаивает. Напоминает мне о них. Так что это безопасно, верно?

Боже, прошлой ночью мой язык был глубоко в киске этой девушки, а теперь я загоняюсь из-за отсутствия точек и смайлика. Мне нужно взять себя в руки.

Майло: не извиняйся

Майло: Я, пожалуй, свалю, если ты не вернешься

Майло: Я загляну позже, если миссис Уэлч будет в порядке, а если нет — увидимся, когда увидимся

Я собрал свою одежду, разбросанную по комнате, и стал одеваться.

Пру: Ладно…

Пру: Надеюсь, у тебя будет хороший день, Майло.

Я прочитал это три раза. В первый раз — просто воспринял текст. Во второй — потому что мне подсказала интуиция. А третий подтвердил мои подозрения. Она чувствует себя неуверенно, прямо как вчера, когда сказала моему брату, что я её игнорировал.

Я был занят, но, да, я мог бы написать ей и решил не делать этого. Не потому что не хотел — очень даже хотел — а потому что думал, что её спугнет, если я начну вести себя слишком по-дружески. Мне нужно перестать переигрывать, когда дело касается этой женщины.

Майло: Он будет хорошим, если я снова увижу тебя позже

Я сижу на краю её кровати, уставившись в экран, как какой-то долбанный подросток, и жду, пока появятся эти три точки, а моя нога отбивает нервную дробь по паркету. Когда она отвечает, я чуть не бью себя по лицу за то, что улыбаюсь своему телефону.

Пру: Можешь на это рассчитывать:)

— Ты ворчливее, чем обычно, — говорю я, передавая Наде стакан, чтобы она его протерла, прежде чем поставить на витрину магазина. — Это потому, что Сеф наконец вытолкала тебя из дома? — Надя появилась в пивной около полудня с видом человека, который предпочел бы оказаться где угодно, но только не здесь.

— Я буквально не проронила ни слова, — возражает сестра, сопровождая это одним из своих всемирно известных смертоносных взглядов.

— Именно… — говорю я, отстраняясь от неё и опираясь на стойку позади. — Способов попытаться завести разговор у меня не так уж и много.

Она поворачивается на каблуке и смотрит на меня так, будто я самый большой придурок на свете, которого нужно уничтожить, пока он не успел расплодиться.

— Майло, единственное, что ты сказал за последние четыре часа, это: «Прочная полка, правда?»

— Значит, ты меня слышала, — отвечаю я, усмехаясь.

— Ты сегодня особенно невыносим, — говорит она, её взгляд задерживается на моей ухмылке, а затем поднимается, чтобы заглянуть в мою душу. — В чём дело? Ты какой-то другой.

Я пожимаю плечами, застенчиво улыбаюсь и двигаюсь за следующей коробкой.

— Может, мне просто очень нравится наводить порядок на полках с тобой.

— Вряд ли. Выкладывай… — Она следует за мной к кладовке и ждет снаружи в коридоре.

— Сначала ты, — говорю я. — Что тебя так… задело?

Она вздыхает, закрывая глаза, словно не может поверить в то, что сейчас скажет.

— Я… я почти поцеловала Алекса. Ну, я подумала об этом. Ну, он почти поцеловал меня, кажется. Я не знаю.

Я открываю рот, закрываю, переосмысливаю, затем снова открываю.

— Хорошо, и это… — Я изучаю её невозмутимое выражение лица. — Плохо?

— Нет, — говорит она, сползая по стене, пока её пятая точка не оказывается на полу. — Не плохо.

— Тогда почему...

— Потому что он Алекс.

— А, понятно, надоел, — говорю я, заполняя паузу и кивая.

— Что? Нет. — Она смотрит на меня с укором, качая головой. — Нет, заткнись нахер.

— Ну тогда что? Он буквально самый добрый человек из всех, кого я встречал, кроме Сеф, так в чём проблема? — Кроме Пру, если уж на то пошло.

— Именно. — Она тычет пальцем в мою грудь. — Он добрый.

Я на мгновение задерживаюсь на своей новой любви к этому слову, затем продолжаю.

— И ты не хочешь доброго?

Она потирает переносицу, откидывая голову на стену.

— Нет, хочу. Я же должна его хотеть, да?

Я аккуратно ставлю коробку на пол у её ног и присаживаюсь рядом.

— Ты беспокоишься, что он слишком добрый для тебя.

— Ага, — шепчет она. — Что-то вроде того.

— Ну, так и есть. — Она бьёт меня тыльной стороной ладони по груди, прежде чем я успеваю закончить смеяться. Задыхаясь, я продолжаю. — Послушай, это ничего личного к тебе. Но мы же говорим об Алексе. Он же буквально держит в кухне ловушку для пауков, чтобы выпускать их на улицу. Его бабушке пришлось запретить ему брать DVD в аренду, потому что после просмотра «Марли и я» у него было испорчено всё лето. Он назвал свою собаку в честь Долли Партон и носит почти один и тот же наряд каждый день. Он чистая душа. Он...

— Добрый, я знаю, — заканчивает Надя. — В отличие от меня… — Она смотрит на потолок, её губы вытягиваются в дуду. — Я поняла.

Я оглядываю её с головы до ног, мои брови сдвигаются, пока я вижу её явное разочарование.

— Надс, ты не могла себе позволить быть доброй.

— Что? — Она поворачивается ко мне, её взгляд мягче, чем я когда-либо видел.

— Ты не могла себе позволить быть доброй, — повторяю я твёрже. — Не в том доме… Не с такими матерью и отцом. Не с двумя идиотами-братьями. Доброта не помогла бы тебе выжить.

Моё сердце разрывается от боли за мою младшую сестру — и за ту, что сейчас передо мной, и за ту девочку, которую я бесконечно опекал. Она столько лет пыталась казаться старше своих лет — готовила завтраки, чинила заборы, помогала по дому, как только могла. Какое-то время она пыталась заслужить любовь и одобрение наших родителей единственным известным ей способом — становясь всё менее и менее обузой и стараясь быть невероятно полезной.

Когда это не сработало, когда они не смягчились по отношению к ней, она ожесточилась. Тогда это показалось мгновенным. Будто однажды утром я обнаружил за столом моих родителей циничного подростка вместо той милой, отзывчивой дочери, что была у них когда-то. Но оглядываясь назад, я понимаю, насколько медленным был этот переход на самом деле. Сколько лет она потратила, пытаясь угодить им, раз за разом бросаясь на запертую дверь, умоляя впустить её.

Я отчаянно хочу вернуться в прошлое и сказать той, более молодой версии Нади, что её задачей никогда не было заставлять себя быть любимой. Что мама и папа просто были на это не способны, как бы она ни старалась. И, чёрт возьми, как же она старалась.

— Я хочу попытаться сейчас, — шепчет она. — Теперь, когда я… — Она вздыхает, с самой глубины своей груди. Надя отводит взгляд от меня, и я делаю то же самое, наши глаза встретились всего на неудобную секунду. — Почему, если я выбралась из того дома, и они больше не в моей жизни… я не могу...

— Наверное, по той же причине, по которой я не могу долго стоять на месте, — перебиваю я. — Мы всё ещё защищаем себя, я думаю. Как умеем лучше всего.

— Как Нику удалось выйти из всего этого таким нормальным? — усмехается она, рисуя пальцем круги на бетонном полу.

— Потому что у меня были вы двое, о ком нужно было беспокоиться, — раздаётся его ответ, и он появляется из-за угла. — И, если бы я перестал это делать… я бы, наверное, тоже развалился на части.

— Подслушиваем, значит? — поддразниваю я, пока он подходит и садится по другую сторону от Нади. Вместе мы уставились на пустую стену напротив, пока солнце, пробивающееся сквозь узкие вертикальные окна далеко над нами, не скрылось за тучей и не появилось снова.

— Мы никогда по-настоящему не говорили об этом, — заявляет Ник, и в его тоне слышится ожидание, высасывая весь воздух из коридора. — Может, стоит.

— О какой части? — без тени веселья смеётся Надя.

— Если мы откроем этот ящик Пандоры, мы тут будем до самого открытия бара, — говорю я, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. — И это даже половины не покроет.

— И что, мы будем делать вид, что ничего не было? — спрашивает Ник. Я чувствую его взгляд на себе, но не смотрю на него. — И как это у всех работает?

— Нормально, — одновременно отвечаем я и Надя.

— Конечно, — вздыхает Ник.

Я сглатываю вопрос, который хотел задать уже сто раз, но сейчас это даётся труднее, чем обычно. Желание сбежать жужжит под кожей, будто сила, больше меня, отчаянно тянет меня прочь. Я уставился на голую стену, считая бетонные блоки и отгоняя мысли, которые я стараюсь никогда не допускать. Мысли о закрытых дверях, приглушённых рыданиях и щелчке ремня.

— Папа… — слово выпадает из моего рта и тянет за собой другое, разрывая долгое, ужасное молчание. — Папа ведь…

— Да, — перебивает Ник, словно не в силах был сдерживаться ещё секунду. — Со мной тоже, — выдавливает он он, и затем прочищает горло. — Он делал больно и мне тоже.

Я никогда не ожидал, никогда не хотел, чтобы этот разговор с моими братом и сестрой случился сегодня. И тошнотворное чувство, следующее за ответом Ника, то, на что я втайне надеялся, но всегда подозревал, заставляет желчь подступать к горлу.

— Я не могу этого делать, — говорит Надя, прежде чем встать и уйти по коридору в сторону погрузочного входа.

— Мне нужно пойти за…

— Май, — умоляюще говорит Ник, когда я встаю, чтобы последовать за Надей. — Май, давай уже, наконец, выскажем это. Выплеснем наружу.

Я провожу ногой по полу, проводя воображаемую линию в пространстве между нами.

— Вряд ли, чувак. — Я нерешительно поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами. — Мне жаль. Это просто слишком для меня. — Слёза скатывается с моего подбородка, прежде чем я успеваю понять, что она там была. Я поворачиваюсь в направлении, куда только что ушла Надя, и следую за ней.

— Ради всего святого, когда ты перестанешь убегать? — кричит мне вслед Ник, и я слышу, как его ботинки отрываются от пола, следуя за мной.

Только не сегодня, это уж точно.

— Майло, да ладно, вернись.

Я выхожу прямо из пивоварни, прихватив с полки упаковку из шести банок пива на выходе, пока Ник продолжает звать меня. Я прохожу мимо Нади, которая, закуривая сигарету, начинает нервно ходить по краю парковки, глядя на улицу и игнорируя нас обоих.

Сам не осознавая как, я оказываюсь на заднем дворе Пру, не зная, куда ещё идти. С пылающим лицом и глазами, обжигаемыми слезами, я спускаюсь к её причалу и устраиваюсь на самом краю, наблюдая, как набегает и отступает вода, и напиваясь в ещё более глубокую яму.

Мой отец был, и есть, подлый ублюдок. Жестокий и злой человек. Это правда, которую мне пришлось принять. Ту, в которой я признавался дюжине незнакомцев, деливших со мной постель, и даже начинал разбирать её с некоторыми из них. Но я не сталкивался с реальностью этого очень-очень давно. С тремя сломленными людьми, выросшими в том доме, которые в итоге выбрались оттуда, некоторые раньше других.

Избегание темы только делает её ещё реальнее. Ещё губительнее. Но говорить об этом может быть ещё хуже. И я даже не могу представить, каково это было бы.

— Майло? — бодрый голос Тома раздаётся с вершины крутого холма. — Майло, это ты, сынок?

Чёрт.

— Да, — говорю я, маша рукой через плечо. — Здравствуйте, простите, сэр, я…

— Моя дочь ожидала тебя?

— Не совсем, — отвечаю я, опуская банку пива в пространство между коленями.

Том кивает, а затем начинает спускаться. Я поворачиваюсь обратно, внимательно прислушиваясь к его шагам на каменистых ступенях, вспоминая ночи, когда я замирал от страха, считая шаги отца в коридоре. С каждым шагом Тома я вглядываюсь в воду, раздумывая, не спасёт ли меня прыжок в озеро от того беспорядка, что я устроил, придя сюда.

— Осталось чего-нибудь? — весело спрашивает он, приближаясь.

— Нет, извините, — говорю я, допивая последнюю банку.

— Мы празднуем или горюем? — Том отряхивает зад своих штанов, затем кряхтя опускается, чтобы сесть рядом со мной. Я продолжаю смотреть на противоположный берег озера и проплывающую лодку, пока солнце скрывается за рядом сосен вдали.

— Извините, сэр. Я могу…

— Мой причал в твоём распоряжении, парень, — перебивает Том. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Алкоголь и близость к воде не всегда выигрышная комбинация. — Он смеётся, затем резко замолкает, когда я пытаюсь улыбнуться ему в ответ. — Особенно в одиночестве… и не в лучшем расположении духа.

— Я в порядке, — говорю я, глядя на него. Моё лицо, немного онемевшее, с трудом изображает привычную улыбку. Я понимаю это, когда взгляд Тома становится прищуренным, настороженным — такое выражение я видел у его дочери. Его доброй, верной, отзывчивой дочери. Дочерью, с которой такому человеку, как я, не положено даже разговаривать, не то что прикасаться или желать. — Просто один из тех дней.

— Да, — говорит Том, глубоко вздыхая. — У нас тоже был один из таких.

— Надо было приберечь для вас одну, — говорю я, глядя на картонную упаковку из-под пустых банок. — Пру писала мне раньше, похоже, миссис Уэлч тяжело?

— С ней ничего такого, с чем она бы не справилась, — говорит Том, снова вздыхая. — Пру умеет с этим справляться.

— Мм-хм, — соглашаюсь я.

— Она рассказывала тебе о нашем соглашении?

— О вашем ультиматуме?

— О, так она это называет? Ладно… — Том мягко улыбается, опустив лицо. — Ну, да, пожалуй, так оно и есть.

— Она очень хочет, чтобы всё осталось как есть. — Не мне об этом говорить, но алкоголь в моей крови, кажется, не в курсе.

— К сожалению, это невозможно.

— Так вы уже приняли решение? — я свищу, долго и низко. — Возможно, вам стоит сказать это вашей дочери.

— Я надеюсь, она сама придёт к пониманию того, насколько прекрасной может быть её жизнь за пределами этого городка.

— Почему? — резко спрашиваю я, и затем прочищаю горло. — Извините, просто, если ей и здесь хорошо… Разве вы не хотели бы, чтобы она была здесь?

— Это, — Том указывает в мою сторону, сухо смеясь, — прекрасный вопрос.

— Мм-хм, — рассеянно соглашаюсь я, наблюдая, как в его голубых глазах назревает буря.

— Насколько ты пьян, Майло?

— В меру, — отвечаю я. — А что?

— Ты и моя дочь оба любите это слово, — бормочет он, поворачиваясь ко мне всем телом. — Потому что я хочу попросить тебя об одолжении, и мне нужно знать, запомнишь ли ты его.

Я медленно киваю.

— Я запомню.

— В таком случае, я попрошу, чтобы следующая часть нашего разговора осталась между нами. Пока. Пока я не смогу сам рассказать Пру.

Я поворачиваю свою бейсболку козырьком назад, затем снова на место.

— Ладно, да… В чём дело?

— Мне нужно, чтобы Пру сама решила, хочет ли она остаться здесь, до того, как это решение примут за неё, — говорит Том и сглатывает. — Я сказал Пру, что у нас есть время до января, потому что… ну, потому что именно тогда у меня не останется выбора, кроме как начать лечение. Я откладывал это как мог.

— Лечение? — переспрашиваю я, быстро моргая. — Что вы имеете в виду под леч...

— У меня большая буква «Р», — горько шутит Том. — Лимфома Ходжкина. Это лечится, обнаружили рано, и у меня отличные шансы, но лечение интенсивное и агрессивное, и я… — Он останавливается, выпуская долгий выдох и поднимая улыбку к небу. — И, согласно врачам, я не смогу продолжать заботиться о жене или управлять магазином, пока буду заниматься собой.

Боже, это отрезвляет.

— Том, мне так жаль.

— А, ну.

— А Пру не знает?

— Нет, не знает… И мне нужно, чтобы так и оставалось… пока. — Том ободряюще кивает, словно слышит, как это ужасно, и пытается убедить в обращении себя же. — Если я скажу Пру, прежде чем она решит, чего хочет… решение примут за неё. Я знаю свою дочь. Она перейдёт от роли сиделки для моей жены к роли сиделки для меня — перепрыгнет с одного тонущего корабля на другой, не раздумывая. Это несправедливо по отношению к ней.

Я снимаю кепку и провожу рукой по волосам.

— Она должна знать, Том. У неё должна быть информация, чтобы принять решение для себя. Вы должны...

— Я был эгоистом, Майло. Я удерживал её здесь, позволил ей потратить свои двадцать с небольшим на помощь матери, потому что я не был готов к… — Его голос дрогнул, затем он прокашлялся. — Я не был готов к тому, что моя Джулия или Пруденс окажутся где-либо ещё, кроме как здесь, со мной. — Он перекатывает язык за щекой. — Как только я набрался смелости отпустить их обеих, мне поставили диагноз. И, ну, это, видимо, судьба. Она бывает такой жестокой. Но я больше не буду удерживать её здесь. Не буду продолжать обременять её. Вот почему мне нужна твоя помощь.

— И вы хотите, чтобы я помог… как именно?

— Моя дочь говорит мне, что ты не планируешь задерживаться здесь надолго, — говорит он, и в его тоне звучит намёк. Я киваю, почёсывая шею и челюсть. — Так расскажи ей, почему это так. Расскажи Пру, что ждёт её там. Или, ещё лучше, если захочешь, покажи ей сам.

Вот ещё одна жестокая ирония. Потому что до того, как Том нашёл меня, я сидел здесь, на шестом пиве, размышляя, в чём же причина моего нежелания задерживаться здесь — или где бы то ни было. Более того, я задавался вопросом, смогу ли я убедить себя остаться на одном месте достаточно долго, чтобы посмотреть в глаза той уродливой правде и приказать ей перестать преследовать меня.

И, да, конечно, я любил путешествовать. Я объездил, исходил пешком, покорил на сёрфе, оттанцевал и перетрахал почти что два западных континента. Но ничто даже близко не заполняло эту назойливую, пустую чашу внутри меня. Я даже не замечал, насколько она пуста, пока не попал сюда. До того, как появились носящиеся повсюду племянники и племянницы, и домашние ужины Сеф, и возможность видеть, как Ник воплощает свои мечты, и присматривать за Надей, и живопись, и, конечно, она.

А теперь меня просят продать концепцию мира неизведанного той женщине, которая заставила меня впервые за долгое время подумать, что, возможно, просто возможно, я мог бы быть счастлив, приняв меньший кусок жизни.

— Том, я вам сочувствую, но...

— Я могу бороться с этой штукой, снова и снова, до конца своей жизни. Должна ли Пру остаться здесь из-за этого? С её-то потенциалом? С её талантами?

— Я… — У меня нет ответа. Миссис Уэлч научила меня всему, что я знаю об искусстве. Её талант к живописи буквально изменил весь мой взгляд на мир. И всё же, она была здесь, в маленьком городке, строя свою жизнь. Для неё этого было достаточно. Почему это не может быть достаточно и для её дочери?

— Ты уже читал кое-что из её произведений?

Я киваю, надеясь, что весь этот разговор останется в тайне.

— Хорошо же, правда?

Я снова киваю.

— Да, хорошо.

— Она должна сделать что-то с этим даром. У неё нет на это времени, застряв здесь. Тем более, когда мы с её матерью разваливаемся на части ежеминутно.

— Я… — Провожу языком по зубам. — Не думаю, что она передумает, сэр.

Том расправляет плечи, глядя на закат со стоической уверенностью.

— Да, возможно, и нет. Но по крайней мере я буду знать, что она решила сама.

— А если бы она решила уехать, что бы… — Я останавливаюсь, подыскивая лучшие слова. — То есть, вы бы справились? С лечением? Со всем этим?

— А вот в этом-то и вся прелесть, верно? — говорит Том, с гордой улыбкой глядя на меня. — Это будет моя ноша для несения.

Я киваю, скребя ногтем большого пальца по крылу носа и отводя взгляд.

— Будю честен, сэр. Мне некомфортно скрывать это от...

— Я знаю, извини, — говорит Том самым мягким тоном отказа, который я когда-либо слышал. Как будто моё предыдущее обещание, данное до того, как я действительно понял, на что соглашаюсь, всё ещё в силе. — Но я знаю свою дочь. Я знаю, что ей нужно. Я знаю, что в глубине души ты тоже это увидишь.

— Я… — Я вздыхаю, смирившись с поражением.

— И, кто знает, может, если мы оба сделаем свою часть работы по убеждению, у тебя появится попутчик для всех твоих приключений?

— Сэр, я… — Я начинаю возражать снова, но мысленный образ Пру на переднем сиденье Берты с ветром в волосах, издающей тот смех, который сбивает меня с ног, останавливает меня. Чёрт, я и правда глубоко завяз с этой девушкой.

— Я помню этот взгляд, — тепло улыбается Том. — Взгляд «мне крышка»… — Он жестом двух пальцев, движущихся по кругу, указывает на моё лицо. — Тебе он идёт.

— Как вы… С миссис Уэлч… — Я вдавливаю основания ладоней в глазницы. — Господи, неважно.

— Стесняешься?

Я фыркаю с усмешкой.

— Всё равно спроси, — говорит Том, вставая и предлагая мне руку, несмотря на разницу в размерах между нами. Я принимаю его помощь, поднимаясь и вставая рядом с ним.

— Когда вы встретили миссис Уэлч…

— Джулию, — поправляет Том с поддразнивающей улыбкой, скрещивая руки на груди и глядя на меня снизу вверх.

— Миссис Уэлч, — настаиваю я, улыбаясь. — Как вы…

Том жестом руки, приглашая продолжать, когда я снова замолкаю.

Я стону, чувствуя, как прилив тревоги пробегает по позвоночнику и сковывает плечи. Нет, я не знаю, о чём думал. Такой вопрос — эмоциональный эквивалент подставления шеи под пасть льва. Но, чёрт, я хочу знать. Мне нужно знать.

— Давай, выкладывай, сынок.

К чёрту.

— Когда вы встретили миссис Уэлч, как вы поняли, что она — та самая? — выпаливаю я слова быстрее, чем обычно говорю.

Губы Тома растягиваются в широкой улыбке. Его глаза заволакивает дымкой, как это бывает, когда человек прокручивает в голове яркое воспоминание. После вдумчивой паузы он отвечает:

— В ту ночь, когда мы встретились, я понял, что, что бы ни случилось, всегда будет «до Джулии» и «после Джулии». Что моя жизнь, нравится мне это или нет, навсегда разделится на две части.

Я не знаю, обрадовался я или испугался, услышав слова, которые идеально описывают мои чувства к Пру. Моё сердце бешено колотится. Волосы на затылке встают дыбом. Кожа горит. И я задаюсь вопросом, важно ли, что я чувствую — страх или радость. Интересно, так ли выглядит влюблённость? В равной степени захватывающе и ужасающе.

Том пару раз хлопает меня по плечу и начинает уходить.

— И если ты задаёшь себе этот вопрос, сынок, ну, ты, вероятно, уже знаешь ответ.

— А если знаю? — кричу я ему вслед.

— Ну, тогда это уже твой выбор, сынок, — говорит он, маша рукой через плечо, пока поднимается по крутым ступеням.