Майло

Это ужасное чувство вернулось. На самом деле, чувства, во множественном числе. Боюсь, они размножаются.

Я сижу напротив наполовину уничтоженного обеденного стола, а Пру держит мою новорождённую племянницу Харпер на руке и слушает, как Сеф делится своей ужасающей историей родов. Старшие дети устроили киновечер внизу, пока Ник купает двух младших наверху. Надя сидит слева от меня и медленно ковыряет вилкой во второй порции, которую Ник настоял, чтобы она доела. Похоже, я был не единственным, кто заметил, что она выглядит слишком худой.

И, сквозь весь этот шум, хаос и болтовню, я не могу оторвать глаз от Пру и этой крошечной малышки у неё на руках.

И я знаю, что со мной что-то глубоко, глубоко не так, потому что мне всё хочется прервать их разговор и спросить Пру, хочет ли она когда-нибудь своего ребёнка. Или скоро. Ну, не знаю, месяцев через десять, например.

Я больной на голову ублюдок. Пру — это жидкое проклятие, которое разлагает мой мозг до неузнаваемого состояния, а я возвращаюсь снова и снова, чтобы испить его, будто я ищу смерти.

— Майло? — Сеф произносит моё имя таким тоном, который даёт понять, что она это явно не в первый раз повторяет. Я отрываю взгляд от завитка волос, прильнувшего к ключице Пру, и встречаюсь с выражением лица Сеф, залитым сардонической радостью. — Эй, чемпион, — смеётся она. — С возвращением.

— Что? — Я моргаю, пытаясь сосредоточиться, и чувствую, что сам начинаю ухмыляться. — Прости, отвлёкся.

— Я просто сказала, что мне пора укладывать Харпер на ночь, но я уверена, ты не против провести для Пру экскурсию по своей комнате, да?

— Господи, — бормочет Надя в свою чашку с водой.

Я киваю, стараясь уловить суть.

— А, э-э, конечно, да.

Я вскакиваю так резко, что мой стул едва не опрокидывается назад, если бы не Надя, которая успела его подхватить. Я собираю свою посуду и почти роняю её, когда Пру хихикает.

— Гладко вышло, — шепчет Надя так, чтобы слышал только я.

— Э-э, что ж, пойдём? — говорю я, наконец позволяя своему вниманию вернуться к Пру.

С гордой улыбкой она берёт свою тарелку и следует за мной на кухню. Едва мы выходим из столовой, Пру толкает меня локтем.

— Ты что такой сегодня? — спрашивает она с ухмылкой такой широкой, что у неё появляются морщинки в уголках глаз.

Она ведёт себя жестоко, как и последние несколько часов. Потому что когда она сказала, что ей нужно пару минут переодеться перед ужином, она, как полагается другу, не предупредила меня о том, что намерена надеть. Обычно скромная, повседневная Пру одета как самая сексуальная библиотекарша из любой порноленты или подростковой комедии, которую только можно представить.

Её короткая-прекороткая плиссированная юбка — в клетку осенних тонов, а под ней — коричневые колготки. Сверху — безрукавный джемпер, который открывает куда больше её груди, чем мне доводилось видеть раньше, — окончательно утвердил V в качестве моей любимой буквы алфавита.

Я до сих пор не могу перевести дух. Я не могу перестать представлять, как задираю эту дразнящую юбочку и падаю перед ней на колени.

— Ты прекрасно знаешь, что ты делаешь, — говорю я ей, забирая её посуду и загружая её в посудомойку вместе со своей. — В этом наряде.

Она бесовски ухмыляется, её глаза скользят к янтарным подвесным светильникам над кухонным островом.

— Когда-нибудь тебе придётся наконец сделать мне комплимент, а не продолжать намекать, что мой наряд был выбран с целью причинить тебе вред.

Пожалуй, это не первый раз за вечер, когда я веду себя так, будто её вид причиняет мне боль, и не последний. Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что рядом никого нет, и затем провожу рукой по её животу, притягивая к себе.

— Мне понадобится гребаная повязка на глаза, чтобы сосредоточиться на том разговоре, который мы должны провести сегодня вечером. — Я говорю это в её плечо, а затем утыкаюсь губами в нежную кожу её шеи.

Она тихо ахает, откидывая голову набок, пока мои губы исследуют её шею.

— А мне, — она толкает меня локтем, когда я упираюсь в неё, — понадобится пульверизатор. — Она отступает, тянется к посуде в раковине.

Я смеюсь. Звук обрывается, когда я замечаю маленькую зацепку на шве колготок на её верхней части бедра, которая так и просится, чтобы её разорвать.

— Ты просто… — я говорю, кусая свой кулак, пока она наклоняется, чтобы поставить миску в нижний лоток посудомойки, и я вижу слабый намёк на очертания её задницы.

— Что? — Она хватает последние предметы из раковины и расставляет их в посудомойке.

Я поправляю шорты, прежде чем она выпрямится.

— Есть идея, — говорю я оживлённо. — Ты можешь одеться в мою одежду.

Она оборачивается через плечо, сужая на меня глаза, но всё с той же идеальной лёгкой ухмылкой.

— Твоя одежда на мне не сядет.

— Именно поэтому.

— Как более, — её глаза закатываются, скользя между нами, а затем возвращаются к моему лицу, — опытный из нас двоих, ты сегодня ведёшь себя прямо как девственник.

Я хитро усмехаюсь.

— Опытный, да? Пожалуй, это самый вежливый способ, которым кто-либо называл меня шлюхой, — говорю я, захлопывая посудомойку и опираясь бедром о столешницу.

Пру повторяет мою позу, облокачиваясь на столешницу по другую сторону посудомойки. Я краду взгляд на её грудь — идеальную, чтобы уместиться в ладонях, и на ложбинку между ними, в которую я хочу погрузить свой язык и зубы.

— Ну, если усы подходят… — дразнит она.

Я провожу пальцами по усам, поднимая брови, пока она тихо хихикает.

— Ага? Это тебя заводит, Убийца?

— О, да… — говорит она с сарказмом, заглядывая за мою спину, прежде чем обвить мои плечи руками. — Я смотрела повторы «Частного детектива Магнума», когда болела и оставалась дома из школы. Селлек, по сути, открыл для меня секс.

— Принял к сведению, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать её. В тот миг, когда наши губы соприкасаются, план быть джентльменом летит к чёрту. Изящество и приличия отправляются в мусорку, когда она проводит языком по моей верхней губе, а затем притягивает меня глубже, требуя большего. Она впускает мой язык в свой рот с прерывистым вздохом и одёргивая меня за затылок. Я стону, сжимая её шею, пока лижу её рот изнутри. Я примерно в десяти секундах от того, чтобы отвести её в свою комнату и попросить разрешения уткнуться лицом между её ног, когда раздаётся очень своевременный кашель у меня за спиной.

— Не обращайте на меня внимания, — говорит Ник, входя на кухню. — Просто нужна вот эта штука, — он поднимает детскую бутылочку и трясёт ею в нашу сторону. Пру отступает, закрывая лицо руками, а затем с притворным интересом начинает изучать текстуру дерева на кухонном шкафчике. — Майло, напоминаю, за дверью твоей спальни сидят трое детей и смотрят кино. И им определённо не нужны уроки полового воспитания от их наименее любимого дяди.

— Я у них единственный дядя! — кричу я ему вслед, когда он выходит с кухни, инстинктивно притягивая к себе Пру, которая утыкается лицом в мой бицепс, скрывая смех. — И этим детям уроки полового воспитания как раз нужны, — бормочу я. — Ник их явно не получал, поэтому их так много.

Она смеётся ещё громче, вся трясясь у меня в руках.

— Рад, что тебе так смешно, — дразню я её, целуя в макушку.

— Меня ещё никогда не ловили! — шепчет она. — Я чувствую себя подростком!

— Давай выбираться отсюда, — говорю я, запрокидывая её голову пальцами, вцепившимися в её волосы. — Нам нужно поговорить.

— Но как же экскурсия по твоей комнате? — она фальшиво дуется. Я знаю, чего она хочет. Она хочет увидеть рисунки, которые я ещё не успел спрятать, разложенные на моей кровати.

— Только через мой труп.

— Майло… — она снова дуется, извиваясь в моих объятиях. — Ну же, проведи экскурсию.

— Ты уже видела кухню, — говорю я, жестом обводя помещение, а затем наклоняюсь ближе. — Которую, как многие согласятся, называют сердцем дома. Так что, думаю, на сегодня достаточно.

— А что, если я на секундочку загляну в твою комнату, а потом…

Я заставляю её замолчать поцелуем — быстрым и нежным.

— Нет, любопытная.

Её губы расплываются в улыбке, пока она смотрит на меня.

— Ладно, — говорит она. — Тогда и ты не прочтёшь ни одного стихотворения, которое я о тебе написала.

Мои брови взлетают вверх на неверующем смехе.

— Ты блефуешь. Это переговорная тактика.

— Нет, это как раз то было тактикой, — говорит она, приподнимая свою юбку с обеих сторон на бёдрах и уходя от меня по направлению к входной двери.

— Так ты признаёшь! — кричу я ей вслед, снова поправляя шорты, прежде чем последовать за Пру в коридор.

Пру накидывает куртку, пока я обуваюсь, она кричит свои благодарности и прощания в сторону моих брата и сестры, и вот мы выходим на их крыльцо, и я мгновенно вспоминаю, как тихо бывает за пределами четырёх стен дома Ника.

Мы идём к машине Пру в безмолвии, освещённые луной, в сопровождении сверчков, бриза, колышущего высокую траву, и совы, которая, кажется, обосновалась неподалёку.

— Это твоя, да? — говорит она, поднимая нашу сцепленные руки и указывая в сторону Берты.

— Да, разве она не великолепна?

— Она, значит?

— Берта, — отвечаю я. — Хочешь, представлю?

— Почему у меня ощущение, что для тебя это важнее, чем знакомство с семьёй?

— Потому что у тебя хорошие инстинкты, — говорю я, облокачиваясь на бампер Берты. — Берта, дорогая, это Пру.

Она смотрит на меня так, будто я совсем съехал с катушек.

— Она обычно отвечает?

— Только если ты ей нравишься.

— Привет, Берта, — говорит она, постукивая по наклейке на бампере, на которой написано: «Мой ребёнок проваливает начальную школу». — Мне нравятся твои аксессуары, — говорит она с хихиканьем.

— Да? — говорю я, перемещаясь, чтобы обойти её сзади. Я убираю волосы с её плеча и занимаю место, которое они занимали. — Какая твоя любимая?

Пру озадаченно гудит, разглядывая бампер моего любимого фургона.

— Хм… Думаю, вот эта, — показывает она. — «Куриный пот-пай: мои три любимые вещи», — читает она. — Или… боже, их тут так много классных. — Я прижимаю свою улыбку к её плечу. Она снова хихикает, покачиваясь в моих объятиях. — Но вот эта мне тоже нравится, — говорит она, протягивая руку, чтобы коснуться самой первой наклейки, которую я когда-либо получал.

«Води аккуратно, тебя кто-то любит».

— А, скучно, — говорю я, пытаясь отогнать прочь ещё больше тех назойливых чувств, которые, кажется, не могу удержать в узде в её присутствии.

— За этой фразой кроется история, да? — говорит она, поворачиваясь в моих объятиях, чтобы посмотреть на меня.

Я думаю о том, чтобы рассказать ей, правда. Честно говоря, это даже не какая-то глубокая история. Просто я не могу сдержать эмоций, когда вспоминаю Надю, такую юную и такую злую на меня, вручающую её мне, когда я в последний раз выходил из дома наших родителей.

Поэтому я делаю следующее, что приходит на ум. Я мимикрирую, будто достаю булавку из-за её уха и прикалываю её к тому воображаемому пробковому стенду, который мы изобрели, чтобы делиться такими вещами.

— Поняла, — отвечает она.

Я киваю, провожая её к водительской двери её грузовика.

— В другой раз.

— Ты будешь вести? — спрашивает она, одна бровь взлетает выше другой.

— Убийца, я стараюсь быть джентльменом, — говорю я, открывая перед ней дверь и протягивая руку, приглашая её забраться внутрь. Она краснеет, словно это самый флиртовый обмен репликами за последние несколько часов, и я закрываю за ней дверь, как только она устраивается на своём месте.

Две минуты пути обратно к её дому проходят в тишине, под тихую серенаду Джони Митчелл, льющуюся из кассетной магнитолы.

Оказавшись на парковке у дома Уэлчей, я следую за ней, не зная, где, по её представлениям, должна состояться наша беседа. Обходя дом, она в темноте находит мою руку, и я крепко держу её, пока мы пробираемся к тусклому свету над дверью дома с А-образным каркасом.

Она роется в сумочке в поисках ключей, пока я разглядываю роящихся вокруг крыльца насекомых. И вот мы внутри.

Я тут же замечаю новую работу миссис Уэлч в процессе создания, стоящую на мольберте через всю студию.

— Можешь пойти посмотреть, если хочешь, — говорит она, скидывая туфли. — Я просто схожу в уборную.

Она скрывается из виду, а я подхожу к холсту, покрытому слоями синих, морских пенисто-зелёных и белых красок, которые так и просятся, чтобы к ним прикоснулись. Я несколько минут любуюсь картиной, прежде чем замечаю, что тюбики акриловых красок на полке остались без крышек, и принимаюсь их закрывать.

— Они высохнут, — говорю я Пру, когда она возвращается, собрав теперь волосы в пучок. — Если ты позволишь ей оставлять их вот так открытыми…

— Ну, для этого-то ты и здесь, верно? — говорит она, обвивая мою талию руками. Странно, как комфортно нам касаться друг друга после такого короткого времени. Но это неоспоримая реальность.

— Не-а, — говорю я, разворачиваясь в её объятиях, чтобы встать к ней лицом к лицу. — Сейчас я не на работе. — Я кладу одну руку ей на плечо, а другую — на затылок. — Я здесь по совершенно другим причинам.

— А, — говорит она, ухмыляясь мне. — И каковы же эти причины?

Следующие мои слова — отчаянная мольба, пока я поднимаю палец с её шеи и проводя его тыльной стороной по её завиткам.

— Скажи мне сама.

Она кивает, отступая, пока моя рука тянется за ней, пытаясь удержать её.

— Я составила список, — говорит она, будто на невидимом поводке ведя меня к лестнице, ведущей на антресоль.

— Что за список? — наконец выдавливаю я, придя в себя после того, как на мгновение опешил и онемел, уловив кое что под её юбкой, пока шёл за ней по лестнице.

Тут, в её маленьком гнёздышке над студией, очень уютно. Стены увешаны страницами из старых книг, воспоминаниями и мерцающими гирляндами, которые окутывают её кровать с балдахином тёплым, приветливым сиянием.

Как будто спальне Пруденс Уэлч нужно было стать ещё уютнее, чем она уже была в моём воображении.

— Я покажу. — Она забирается на кровать поверх одеяла, подсаживается, чтобы прислониться спиной к изголовью, и тянется к прикроватной тумбочке, где под стопкой многих-многих других лежит один блокнот.

— Кажется, ты составляешь много списков, — говорю я, указывая на стопку, и плюхаюсь рядом с ней на бок.

— Стихи, я же говорила.

— О, это было… Ты говорила серьёзно?

— Да. — Она смотрит на меня скептически. — Я что, не… Я не произвожу впечатления… Знаешь, неважно.

— Я хочу их прочитать, — говорю я ей.

С озорным выражением лица она выдёргивает булавку из блокнота у себя на коленях и снова прикалывает её к нашему воображаемому пробковому стенду.

— Ладно, — говорю я, переворачиваясь на спину и раскидывая руки по швам.

— Вот, — тянет она, протягивая мне блокнот. — Это тот самый список, — говорит она, пока я беру его и поднимаю над головой, чтобы прочитать. — Он не… в каком-то особом порядке.

Список дел Пру «Больше-не-ханжи»:

1) Сделать минет.

2) Заняться сексом в миссионерской позе.

3) Заняться сексом, когда я сверху.

4) Испытать оргазм без помощи собственных пальцев.

5) Заняться сексом в машине.

6) Быть связанной или с повязкой на глаза… возможно?

7) Принять оральный секс. (Если другой участник, конечно, не против.)

— Хороший список, — киваю я, затем поворачиваю голову, чтобы взглянуть на неё. Она грызёт ноготь, изучая мою реакцию. — Наличие списка помогает тебе чувствовать себя… — я делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать нужные слова, что мне так редко удаётся, — …увереннее?

— Наверное? — говорит она, уставившись в потолок и сморщив нос. — У меня, эм, не самые лучшие отношения с пробованием нового. Мне нравится, чтобы с первого раза всё получалось хорошо, и я могу расстроиться, если… Ну, если это не так. Я подумала, что список вещей, которые можно вычёркивать, поможет мне чувствовать, что я чего-то достигаю, даже если я ужасна в этом.

Я присаживаюсь, опираясь на локти, и опускаю блокнот на матрас между нами. Я делаю паузу, тщательно подбирая следующие слова, пока Пру, кажется, ёрзает после своего признания — смотрит куда угодно, только не мне в лицо.

— Эй. — Я ловлю её взгляд. — Ты не можешь быть ужасна в сексе, это миф. Люди по своей природе созданы, чтобы получать удовольствие от физической близости. Если секс плох, то почти всегда в этом виноваты в равной степени все участники. Скорее всего, если кому-то было не весело, то это из-за проблем в коммуникации. У нас, — я делаю паузу, указывая жестом между нами, — такой проблемы не будет, — говорю я, кивая, и она кивает в ответ. — Обещаю.

— Не будет? — тихо спрашивает она, склонив голову набок.

— Нет. Мы с тобой будем общаться. Мы будем говорить друг другу, что приятно, а что нет, насколько сильно или нежно, влево или вправо, пока мы оба не будем извиваться, умолять и чертовски потеряемся в этом. Твоя единственная задача в этом, всё, что от тебя требуется, — это говорить мне, что тебе приятно.

Её нижняя губа выпячивается, теперь освободившись от зубов.

— Я-я просто… я никогда ни с кем не делала ничего, кроме поцелуев, и, да, та ночь с тобой… это было… самое большее, что я делала. И с тех пор прошло тоже порядочно времени…

— Я бы никогда не догадался, что ты расстаралась, — подмигиваю я ей, улыбаясь. — И этот список — хорошее начало. Если тебе нужно будет вычёркивать пункты — так и сделаем.

— Я думаю… — она вздыхает, затем сглатывает. Её глаза закрываются, будто она ругает себя.

— Говори.

— Я думаю, ещё это поможет мне не… не чувствовать… — она смотрит на меня с надеждой, будто ожидая, что я закончу фразу за неё. Я не стану; ей нужно сделать это самой.

— Скажи словами, Убийца.

Она краснеет, прежде чем встряхнуться. Она проводит обеими руками по голове и держится за затылок.

— Я думаю, наличие списка заставляет меня меньше переживать о том, что у нас возникнут чувства друг к другу. Это кажется более структурированным, практичным, в некотором роде.

— Понял, — говорю я, чувствуя, как ноздри раздуваются от усилия, с которым я заставляю себя улыбнуться.

— Ты не признаёшь ничего, кроме лёгких отношений, — напоминает она меня, её лицо выражает любопытство, а глаза скользят по моим чертам. — Я хочу уважать эти границы и, кроме того, защитить себя.

Я сухо усмехаюсь.

— Тебе не стоит бояться влюбиться в меня, Пруденс. Ни у кого ещё не получалось.

— Сомневаюсь, — говорит она слишком быстро, чтобы моё сердце этого не заметило.

Я качаю головой, надув губы.

— Не-а, думаю, у меня иммунитет.

Между нами проносится тысяча слов, пока мы молчим. Мы снова уставились друг на друга, на минуты, если время вообще существует в такие моменты. Эмоции бегут между нами, отражаясь на наших лицах, будто сопровождаемые беседой. Взгляды становятся обвиняющими, затем понимающими. Рты искривляются в гримасы, затем приподнимаются в полуулыбки. Наше дыхание синхронизируется, груди поднимаются и опускаются в унисон. Это слишком, и всё же почему-то недостаточно.

— Всё будет хорошо, — говорю я, разрывая тягостное молчание.

Быть увиденным ею — одновременно пугает и восхищает.

— Всё будет хорошо, — соглашается она, её губы приоткрываются на прерывистом вздохе.

Я опускаюсь на колени в центре кровати в тот же миг, что и Пру. Одним быстрым движением, ещё до того, как наши губы соприкоснулись, она поднимает руки над головой, а я стягиваю с неё свитер.

— Ты скажешь мне в любой момент, если захочешь, чтобы я остановился, хорошо? И я остановлюсь. Я остановлюсь, — обещаю я, погружаясь лицом в её грудь. Её соски твердеют под тонким, мягким кружевом белого бюстгальтера, и я немедленно обхватываю губами один и вожу по нему языком.

— О, — стонет она, выгибаясь, чтобы я мог взять в рот больше. — Чёрт, — шепчет она, вцепившись в мои волосы.

Я обнимаю обеими руками её спину и приподнимаю, чтобы уложить её на матрас. Оказавшись сверху, я быстро устраиваюсь бёдрами между её ног, не отрывая рта и языка от неё ни на секунду.

Пру ахает, когда я соскальзываю бретелькой лифчика с её левого плеча и стягиваю ткань вниз, чтобы мой рот нашёл неприкрытую плоть и кожу. Грудь Пру идеальна и умоляет, чтобы ей поклонялись — вся в мурашках, которые я слизываю, будто читаю языком шрифт Брайля. Если бы мне пришлось его перевести, он бы гласил примерно то же, что и непристойные стоны, слетающие с губ Пру.

Проведя рукой вверх по её рёбрам, я сжимаю её грудь, сдавливая в узкий пик, который могу уместить во рту. Я всегда любил грудь, не поймите неправильно, но у меня никогда прежде не было чертовски почти каннибальских желаний — мечтать вывихнуть челюсть, как гребаная змея, чтобы заглотить её целиком.

— А можно… — говорит Пру, хватая ткань моей футболки на плечах. — Можно я это сниму? — Она сжимает кулак на моей майке, дёргая без всякого результата.

Меня учили не говорить с набитым ртом, поэтому я лишь хмыкаю в ответ, перемещаясь, чтобы прикусить кожу под её грудью, прежде чем вернуть внимание к соску. Я зажимаю его зубами, глядя на неё снизу вверх, и вижу, как её глаза закатываются, пока она с долгим, содрогающимся вздохом трепещет.

Мне о-о-очень приятно узнать, что моей Убийце нравится, когда играются с её грудью.

— Майло, — ноет она. Я в ответ упираюсь в неё бёдрами, награждая нас обоих. — Я хочу…

— Что ты хочешь? — спрашиваю я, снимая вторую бретельку и освобождая обе её груди от их дьявольского кружевного плена. — Я это тебе дам.

— Чтобы ты снял футболку, чтобы я сняла всю одежду, всё.

Я приподнимаюсь с неё и снимаю свою футболку одной рукой через голову. Самый быстрый способ, какой я знаю, чтобы вернуться ртом к её коже. Её руки не стесняются, скользя по моей груди, плечам и каждому сантиметру оголённой кожи, до которой могут дотянуться.

Я целую её рёбра, двигаясь вниз, пока мои руки быстро находят молнию на юбке у её бедра. Я борюсь с ней, водя языком вокруг красной родинки-клубнички на её животе.

— Молния не… — говорю я, затем ворчу. — Заело.

— Просто порви её, — говорит Пру, приподнимаясь и хватая меня за волосы, используя их как поводок, чтобы притянуть мой рот обратно к своей груди.

— Чёрт, Убийца, ты уверена? — спрашиваю я, прежде чем втянуть в рот нежную кожу рядом с соском, намереваясь оставить след, под стать тому, с которым она родилась. — А эта мне нравится, — говорю я, сжимая ткань на её бедре в кулаке.

— Ладно, нет, просто… — Она садится, а затем, грубо говоря, встаёт рядом с кроватью. Зрелище её сводит с ума. Все её полтора метра с кепкой, полуголая и растрёпанная, с бюстгальтером на рёбрах и следами моих зубов по всей коже. Розовая и покрасневшая в самых соблазнительных местах, она борется с молнией на юбке, пока её волосы ниспадают на плечо и играют с кожей спины, которую моим губам ещё предстоит исследовать.

Ебать. Я хочу сожрать её заживо.

— Пожалуйста, побыстрее, — говорю я, даже не пытаясь скрыть своё отчаяние.

Она бросает на меня взгляд искоса, улыбаясь, затем стягивает юбку и отшвыривает её ногой на пол спальни.

— А эти? — она проводит большими пальцами по краю своих коричневых колготок. — Снимать или оставить?

Я чуть не спотыкаюсь, слезая с кровати и направляясь к ней. Опускаясь на колени у её ног, я смотрю на неё снизу вверх, пока она убирает непослушные завитки за уши.

— Можно? — спрашиваю я, проводя руками вверх по внешней стороне её бёдер.

— Да, — шепчет она, закусив большой палец.

Глядя на неё снизу вверх, испрашивая разрешение, я приникаю ртом к её животу, осыпаю поцелуями кожу от одного бедра до другого, пока мои пальцы зацепляются за колготки и начинают стаскивать их вниз, вниз, вниз, до самого пола. Помогая ей выйти из них, я придерживаю то одну, то другую лодыжку, прежде чем скомкать колготки и швырнуть их в сторону юбки.

Её трусики — чёрный хлопок, ничего особенного, но совершенно, абсолютно, сводяще с ума её.

— Боже, ты потрясающая, — говорю я ей, проводя руками вверх по задней стороне её ног к изгибу её попы. — Ты так, чёрт возьми, красива, Пру. Каждый твой сантиметр.

Она прочищает горло, издаёт неопределённый звук признания, а затем пытается уйти обратно к кровати.

— Нет, нет, — говорю я, крепко удерживая её за бёдра. — Останься здесь, со мной.

Она заводит руку за спину и расстёгивает лифчик, прежде чем уронить его мне на голову.

— Ой-ой, — говорит она, и по звуку я чувствую её улыбку.

Я сжимаю его в кулаке, затем дразню кружевом заднюю сторону её бёдер, прижимаясь носом к её бедру и вдыхая её запах.

— Можно? — спрашиваю я. — Можно я их сниму?

Я поднимаю взгляд, чтобы увидеть её, упираясь подбородком в хлопковую ткань, натянутую на её животе. Она застенчиво кивает, прежде чем положить руку мне на голову и крепко сжать.

— Если хочешь, — шепчет она.

— А ты хочешь, чтобы я это сделал? — спрашиваю я.

Она снова кивает.

— Дай мне услышать тебя, Пру.

— Мы можем прилечь? — просит она. — У меня немного кружится голова.

— Да, конечно, — говорю я, поднимаясь. Я обнимаю её, прижимаясь своей голой грудью к её впервые. Я приподнимаю её в наших объятиях, затем укладываю на матрас. Я стою над ней, наблюдая, как её грудь поднимается и опускается от тяжёлого дыхания. — Тебе нужна минутка? — я сажусь на край кровати, рядом с ней.

— Я не хочу… — она потирает губы. — Я не хочу быть голее тебя.

Я киваю и сразу же поднимаюсь, тянусь к своим шортам, затем замираю, отводя руки в позицию «тайм-аута» и скрещивая их на груди.

— Ты хочешь, чтобы я разделся?

— Да, — говорит она, её голодный взгляд встречается с моим, а язык выскальзывает за губы. — Да, хочу.