Майло

Пру сегодня красива. Я постоянно отгоняю эту мысль, а она возвращается, с каждым разом всё настойчивее, и отмахнуться от неё всё сложнее.

Миссис Уэлч выбрала подрамник намеренно большого размера, принесла кисти и взялась за работу, не проронив ни слова одобрения ни Пру, ни мне. Спустя несколько минут после того, как она начала писать, Пру спросила, не хочет ли та включить музыку, и миссис Уэлч просто кивнула, не в силах оторвать внимание от прямой оранжевой линии горизонта, которую она выводила. Пру запустила свой плейлист под названием «Вот это я понимаю — Джулия Уэлч», а мы смотрели на происходящее с благоговением.

Ну, Пру смотрела с благоговением. А я смотрел на Пру.

Не могу понять, что с ней сегодня такое, но знаю точно, что каждый раз, когда я украдкой на неё взглядываю, это застаёт меня врасплох. Это аура, лёгкость, это несомненно. Но не только это.

Дело не в макияже, который, кажется, я на ней никогда и не видел, и не в причёске, потому что её локоны такие же дикие, как всегда, и уж точно не в наряде — тёмно-серое платье-сарафан поверх белой футболки, что оставляет бóльшую часть её тайной за семью печатями.

Я подумал, что, возможно, дело в утреннем солнечном свете, жёлтом отблеске, пробивающемся сквозь деревья с оранжевой листвой перед домом, что отбрасывал идеальное, танцующее сияние на её профиль. Но потом солнце скрылось за облаками, а ничего не изменилось.

Быть пленённым красотой — для меня не ново, я всю жизнь находил людей красивыми. Слишком многих, пожалуй. И самых разных — высоких, низких, полных, худых, любого пола, гендера или национальности. Мои жадные, блуждающие глаза не раз заводили меня в крайне запутанные ситуации — уйти из чьей-то постели, чтобы отправиться в другую, что выглядела удручающе пустой. Это глубокая, укоренившаяся во мне тяга, которую я так и не смог оправдать ни перед одним своим прошлым партнёром, — моя потребность в чём-то большем, что всегда ощущалось скорее как потребность в балансе. Моя благодарная признательность, что превращается в желание с неутолимой жаждой.

Но я никогда ещё не был так пленён. Незнакомая знакомая женщина в ярко освещённой комнате, бок о бок среди утра, когда мы оба абсолютно трезвые, предлагает мне кофе и напевает песню Кэрол Кинг. Обычно всё бывает куда, куда менее невинно.

И как раз когда я думаю, что нужно положить этому конец, Пру даёт мне знать, что прошёл час, и я уверяю её, что никуда не спешу.

Я достаю телефон, чтобы написать Алексу и сказать, что буду у пивоварни чуть позже, чем планировалось, и замечаю пять пропущенных звонков от Нади и — что более тревожно — один от Ника.

— Минуточку, — говорю я, вскакивая слишком резко, и мой стул едва не падает, но Пру успевает подставить ногу. — Прости, — говорю я, ставя стул на пол покрепче, — звонила сестра.

— Ладно, да, — тихо говорит Пру, возвращая своё внимание к холсту её матери.

Я иду в сторону ванной и закрываюсь в тесном пространстве. Облокачиваясь бедром на раковину, я нажимаю кнопку вызова и жду десять мучительных секунд, прежде чем Надя отвечает.

— Наконец-то! — вздыхает она одновременно и раздражённо, и с облегчением. — Ты в порядке?

— Да, прости, я был занят тут и...

— У Сеф отошли воды. Они только что уехали в больницу. Мы не могли дозвониться до тебя, так что Ник позвонил Алексу, он везёт их. Дети...

— Погоди, не так быстро. В больницу? Разве Сеф не хотела рожать дома? Почему...

— Была кровь, — шепчет Надя, затем замолкает, чтобы перевести дыхание. — Вроде бы её не должно быть? И ещё немного рановато. Ник слишком перепугался, чтобы вести, а Сеф, ну, Сеф была собой. Спокойной, как всегда. Они оставили мне детей, и это нормально, но когда приехал школьный автобус, я успела одеть только двоих, а ничьи ланчи не собрала, так что все они ещё здесь. Я, блять, не для этого создана! Я не знаю, как...

— Я уже еду, — говорю я, прерывая её панический монолог, который всё ещё продолжается. — Дыши, Надс.

— … и Ник что-то говорил о поставке для пивоварни? Что её нельзя пропустить и что Алекс может не успеть вернуться... — Я слышу, как на фоне кричит ребёнок и заливается слезами. — Вернуться вовремя, чтобы принять поставку. Ник записал, где-то, записка здесь, я просто… — Раздаётся грохот, затем следует новая серия воплей. — Я не слышу, чтобы ты ехал! — кричит она в трубку.

— Прости. — Я открываю дверь ванной и направляюсь к своему рюкзаку на полу, роясь внутри в поисках ключей от машины — нет времени собирать кисти и другие вещи, мне нужно ехать сейчас. — Я в пути, — говорю я ей, перебирая свои вещи. — Чёрт, — говорю я, вспомнив, что сегодня утром пришёл пешком. — Скоро буду, ладно? — Вешаю трубку, в отчаянии оглядываясь в поисках обуви, прежде чем обнаруживаю её буквально у себя под носом.

Давно я не бегал, но ради Надс я побегу. Ради этих детей. Я для них на всё готов.

— Эй, — говорит Пру, кладя руку мне на плечо. — Что-то слу...

— Моя н-не-невестка рожает, и т-т-там была кровь, и м-м-мне нужно домой, помочь с детьми или встретить поставку на пивоварне, и-и-или— Я резко вдыхаю, потеряв дыхание, но это не помогает. Я начинаю чувствовать, как моё зрение заплывает чёрными тучами, сужаясь до узкого тоннеля, в конце которого лишь встревоженное лицо Пру. Схватившись за грудь, я чувствую, как бешено колотится сердце, пытаясь перевести дух. — Я не… У меня не… Я нужен Наде.

— Эй, всё в порядке. Я отвезу тебя, — говорит она, доставая телефон из кармана платья. Затем она подносит его к уху, а её рука на моём плече сжимается и разжимается в ритме моего дыхания, которое я почему-то начал контролировать. — Привет, пап, мне нужна подмога… Да, с ней всё в порядке. Проблемы у соседей… Да, час, может… Спасибо.

— Но твоя мама...

— Папа с ней справится, — успокаивает она меня, натягивая пару шерстяных сабо. — Обувайся.

Я сглатываю, перефокусируясь.

— Прости, — говорю я, наклоняясь, чтобы зашнуровать обувь.

— Не извиняйся.

По пути мы сталкиваемся с Томом, который обменивается с Пру мягкими, понимающими взглядами, пока она продолжает подталкивать меня к выходу с участка рукой, что всё ещё не отпускает мое плечо. Мы добираемся до парковки, и она, как настоящий джентльмен, открывает передо мной пассажирскую дверь, прежде чем практически впихнуть меня в свой грузовик.

— Ты умеешь водить с механической коробкой? — Это, почему-то, тот вопрос, что срывается с моих губ, когда я пристёгиваюсь. «Мне нравится твой грузовик» — вот что я должен был сказать. Это двухдверный, цвета «бэби-блю» Ford F-150, который, должно быть, так же стар, как Берта, но заводится без всей драмы моей девочки. Или, как вариант, я мог бы сказать: «Я, блять, в панике, и мне не нравится, что ты это видишь».

Пру закатывает глаза, глядя в зеркало заднего вида, пока выезжает задним ходом с парковки и выворачивает на главную дорогу, ведущую к дому моего брата.

— Я не замечала за тобой сексизма, Майло.

Будь я в более адекватном состоянии духа, я бы отшутился про «замечать». Но, к несчастью, сейчас не время.

— Я бы сказал это любому, кто так же горяч, как ты.

Она фыркает, затем стонет, затем смеётся — ничто из этого не особенно привлекательно, но, раздражающе, умилительно.

— Ага, конечно, без проблем.

— Я не могу спорить с тобой о твоей степени привлекательности прямо сейчас, так как я посреди семейного кризиса, но, пожалуйста, отложи это на потом.

Пру мимикрирует, втыкая булавку в воображаемую пробковую доску в узком пространстве между нами, прежде чем переключить передачу и повернуть налево на длинную подъездную дорожку Ника и Сеф.

— С ней всё хорошо? С твоей сестрой?

— С какой?

— С беременной.

— Не знаю. Она обычно рожает дома. Так что… да… Надеюсь, что да. — «С ней всё будет хорошо, — говорю я себе и, почему-то, верю в это. Сеф — это заслуженный хэппи-энд моего брата. Мир жесток, конечно, но мне всё ещё нравится верить, что такие люди, как Ник — хорошие люди, — вознаграждаются. — С ней всё будет в порядке.

— Верно, — тихо соглашается Пру, глядя на дом. — Вау, он милый. — Я киваю, поглощённый мыслями о Сеф и ребёнке, и о том, что я не был рядом с братом, когда он слишком перепугался, чтобы вести. — Где припарковаться?

— Прямо вон там. — Я показываю налево от дома. Пру поворачивает налево на развилке дороги и останавливает грузовик рядом с Бертой. Затем, неожиданно, Пру глушит двигатель, кладёт ключи в карман и отстёгивает ремень безопасности.

— Ты идёшь? — спрашивает она, уже наполовину выбравшись из машины, с нахмуренными бровями, поворачиваясь ко мне.

Я несколько раз киваю и затем следую за ней к парадному крыльцу.

Внутри нас встречает стена звуков. Топот бегущих ног, игрушка, проигрывающая какую-то эховую, жутковатую версию «Old MacDonald», реклама, оглушительно несущаяся с телевизора внизу, и перемежающиеся взволнованные вопли. Нади и детей нигде не видно, но, судя по большинству звуков, похоже, они в подвале.

— Есть кто дома? — кричу я, придерживая дверь для Пру. Она вежливо снимает обувь и осторожно смотрит вниз по коридору в сторону лестницы в подвал, как раз когда раздаётся очередной грохот и за ним следует приступ маниакального смеха. — Мы здесь! — говорю я, отбрасывая волосы назад, пока пробираюсь по коридору. — Надс? — кричу я, спустившись наполовину.

— Здесь! — кричит она в ответ, как раз когда появляется в поле зрения.

Я слышу, как Пру следует близко позади, её шаги по ступеням гораздо более деликатные, чем мои, но столь же поспешные.

— Привет, — говорит Надя, передавая мне младшего Каблукова. — Этот покакал.

— Ладно, — говорю я, забирая у неё Куинн и с головы до ног оценивая свою младшую сестру. Она всё ещё в той одежде, в которой спала — фиолетовый худи, который, готов поспорить, она стащила из шкафа Сеф, и серые спортивные штаны с вывернутыми наизнанку карманами. Её волосы слишком коротки, чтобы их завязать, но она всё равно попыталась сделать это с помощью большой заколки и совершенно безуспешно. Она выглядит так же ошеломлённо, как и я. И так же обеспокоенно. И взбешённо. И справедливо. — Ты в порядке? — спрашиваю я, морщась. — Мне так прос...

— Кто это? — Надя склоняет голову набок, указывая мимо меня.

— Это Пру, — отвечаю я. — Будь поласковей, — шепчу ей на ухо.

— Привет, — откликается Пру из-за моей спины. — Я подвезла Майло и подумала, что, возможно, вам не помешает лишняя пара рук?

Надя смотрит скептически, в то время как трое старших детей проносятся прямо через игровую и обратно наверх, оставляя за собой перевёрнутый с ног на голову путь и практически вибрируя от энергии.

— Она хорошая, — говорю я Надс, на этот раз достаточно громко, чтобы Пру услышала. — Пру нам нравится.

— Ладно… — Она нерешительно смотрит то на Пру, то на меня, затем останавливает взгляд на Пру, смягчаясь немного. — Я Надя, сестра Майло. Ты застала меня в не лучший день.

— Я знаю кое-что об этом, первые впечатления — не совсем моя сильная сторона, — говорит Пру, проходя мимо меня и продвигаясь дальше в комнату. Я смотрю, как она обходит большой бежевый диван, а её зоркие глаза осматривают пол, диванные подушки и кофейный столик. В конце концов она наклоняется, поднимает пульт и нажимает несколько кнопок, прежде чем телевизор выключается. — Но всё же приятно познакомиться.

Надя не отвечает, но я так или иначе испытываю облегчение. Становится мгновенно легче соображать, когда на один звук меньше.

— Я её переодену, — говорю я, подпрыгивая с Куинн на руках, пока она прислоняется ко мне, — а потом пойду поищу ту записку от Ника? — спрашиваю я.

Надя кивает, отбрасывая прядь волос от щеки.

— Окей, да. Я пойду погонюсь за теми тремя, пока они чего-нибудь не сломали — или себя.

— Что мне делать? — спрашивает Пру, делая шаг ко мне и затем отступая на полшага, когда Надя смотрит через плечо и снова фокусирует на ней свой смертельный взгляд.

— Не знаю. — Надя небрежно пожимает плечами. — Вообще-то, знаю. Найди второго, — приказывает она, прежде чем броситься наверх.

— Второго? Сколько их вообще? — бормочет Пру, поднимая одеяло, чтобы заглянуть под него.

— Надя не всегда такая… — Я перекладываю Куинн из одной руки в другую, пока она сосёт палец, оставляя мокрое пятно слюны на моей рубашке. — Она обычно, эм… — Я решаю позволить лжи умереть на языке. — Неважно. Я сейчас вернусь, и тогда ты сможешь ехать, Убийца. Спасибо.

— Всё в порядке, — говорит она мне, улыбаясь, пока она быстро складывает одеяло и накидывает его на спинку дивана. — Не торопись…

Меня снова накрывает, в, возможно, самый неподходящий момент, насколько она красива. Сдержанность улыбки, которую она мне дарит, уверенность в её глазах, видя её здесь, в доме моего брата. Незнакомая знакомая женщина, которой каким-то образом удаётся выглядеть комфортно в одной из самых некомфортных ситуаций, что только можно вообразить.

Это накрывает второй, яростной волной, когда мои упрямые ноги отказываются двигаться, и я вижу, как она находит маленького Перри в игровом шатре и нежно машет ему «привет». Затем третьей, катастрофической волной, когда я слышу, как она спрашивает, можно ли ей спрятаться внутри вместе с ним, прежде чем заползти внутрь.

Это слишком сдавливающее чувство в груди. Зуд, который нельзя почесать. Ползучее чувство, с которым я ещё не сталкивался, но инстинктивно узнаю, цепляющееся за мою лодыжку и грозящее поглотить меня целиком. Нечто, чего следует избегать, остановить и отрезать.

Поднимаясь наверх в спальню моего брата, где у них стоит пеленальный столик, я понимаю, что был прав, когда впервые увидел Пру. Она опасна, и меня, несомненно, заманивают к тому, что сулит самую мучительную смерть. Или, по крайней мере, смерть реальности, в которой я жил до сих пор.

Я ещё не знаю как, но мне нужно положить этому конец. Я должен похоронить это чувство вместе с десятилетиями предыдущих чувств. Потому что, когда пивоварня откроется, и с Сеф всё будет в порядке, и ребёнок будет дома, и Надя начнёт улыбаться чаще, и Ник даст мне своё благословение — мы с Бертой свалим отсюда к чёртовой матери.

И я не собираюсь оставлять какую-либо часть себя в этом маленьком городке-ловушке для туристов, с одним светофором, через который просто проезжают. Особенно своё сердце.