Пру

Я просыпаюсь от сообщения с незнакомого номера и замечаю, что это я сама почему-то написала ему прошлой ночью, а он ответил уже сегодня.

Пру: Привет, секси

Я закатываю глаза и добавляю номер Майло в телефон. Его сообщение с утра гласит:

Майло: Доброе утро, горячая штучка.

Я: Тот ещё засранец.

Почти сразу же появляются три точки набора.

Майло: У тебя всегда такой режим «то в жар, то в холод»?

Я накидываю домашний халат, встаю ногами в тапочки и спускаюсь по лестнице из своей мансарды вниз, в мастерскую. Почистив зубы и переодевшись, я выхожу на улицу, в очередное прохладное сентябрьское утро, и направляюсь к заднему крыльцу родительского дома, как чувствую вибрацию телефона — пришли ещё два сообщения.

Майло: Во сколько тебе сегодня меня надо?

Майло: Миссис Уэлч в настроении?

Похоже, он всерьёз насчёт рисования с ней. Я тут же стираю улыбку с лица, только что заметив, что улыбаюсь. Я не буду той девчонкой, что ухмыляется в телефон, когда парень пишет. Особенно не этому парню.

Я поднимаю взгляд на заднюю дверь, не зная, что ждёт меня внутри.

Я: Я скажу тебе позже.

Майло: Хватит ставить точки в конце предложений, это меня пугает

Я: Знаки препинания важны!

Майло: Это сообщения, Убийца! Расслабься

Я: Никогда.

Я убираю телефон в карман, вхожу на кухню и вижу, что мама и папа сидят за столом и завтракают. Он, как и почти каждое утро, причесал её и собрал волосы в низкий пучок — именно так, как она любит.

— Доброе утро. — Я беру кофейник и наливаю себе полную кружку. — Как все спали? — обращаюсь я к ним обоим, но на самом деле только к папе.

— Очень хорошо, — кивает он. — И мы сегодня утром отлично себя чувствуем, правда, дорогая?

Мама кивает, откусывая тост.

— Да, — повторяет она, слегка покачиваясь на стуле. — Я хорошо спала.

— Отлично! — Я опускаюсь на стул рядом с её и кладу руку ей на колено, прикрытое мягкой фланелевой пижамой. — Мам, у меня к тебе вопрос. — Я смотрю то на неё, то на папу и не могу сдержать улыбку, охватившую моё лицо.

Она поворачивается ко мне, её глаза живые и любопытные.

— Хочешь сегодня порисовать?

Она глубоко вдыхает через нос и кивает.

— Да! — отвечает она с детским восторгом. — Да, пожалуйста.

— Хорошо, — говорю я, откидываясь на спинку стула и обхватывая кружку обеими руками, наслаждаясь её теплом, пока наблюдаю, как мои родители с удовольствием завтракают друг напротив друга. — К нам сегодня придёт один наш друг. Он хочет порисовать с тобой, если ты не против.

— Друг… — заинтересованно повторяет папа, проглатывая вилку яиц и протягиваясь за кофе. — Так мы это теперь называем?

Я уже готова его осадить, уже готова поправить его, но тут замечаю ухмылку, которую он прячет в своей кружке перед тем, как сделать долгий глоток. Тонкую гордость в его глазах, которую нельзя принять ни за что иное.

— Ты же хотел, чтобы у меня была своя жизнь, — бормочу я, ворую тост с его тарелки. — Помнишь? — говорю я, жуя.

— И жизнь выглядит довольно весело, — говорит он, отбирая тост обратно. — Мне нравится жизнь… — добавляет он, откусывая огромный кусок. — Жизнь починила мою вывеску и говорит на моём родном языке.

— Родном языке? — переспрашиваю я, хихикая. — Ты знал всего пять слов по-русски всё моё детство, и я почти уверена, что это были ругательства, которые ты не хотел, чтобы я повторяла.

— Твоя бабушка, царство ей небесное, швырнула бы в мою голову обжигающе горячим драником, услышав такое, — он выпрямляется на стуле, самодовольно улыбаясь. — Я был хорошим русским мальчиком, которого совратила с пути его культуры валлийская ведьма!

Мама смеётся, прихлёбывая апельсиновый сок.

— Она действительно любила меня так называть.

Я снова тянусь к его тарелке и прибираю последний кусок тоста.

— В общем, можешь радоваться жизни сколько угодно, но он, вероятно, скоро уедет. Так что не привязывайся, — дразню я его.

— Может, его уговорит остаться ведьма во втором поколении, валлийка, как и меня, — говорит папа, приподнимая брови. — Или, может, тебе стоит уехать с ним.

— Маме не пришлось ничего делать, чтобы уговорить тебя остаться. Так, мам? — спрашиваю я, похлопывая её по запястью на столе. — Ты умела очаровать папу, даже не стараясь, да?

— Был он так себе, — отвечает она.

— Видишь? — злорадствую я.

— Ты пригласила жизнь на свою вечеринку? — спрашивает меня папа.

— Нет, — говорю я, вставая, чтобы сделать себе завтрак. — Потому что я конкретно говорила, что в этом году вечеринки не будет.

— Но тебе исполняется двадцать пять, дорогая! — Как только он это произносит, мы оба смотрим на маму, чтобы убедиться, что это заявление её не испугало. Увидев, что она в своём мире, уставившись в чашку с соком, папа продолжает. — Это день рождения, который стоит отпраздновать.

— Я сказала нет, — повторяю я. — Нет, — предупреждаю я, видя его извиняющуюся улыбку. — Пап, серьёзно, нет… — добавляю я, когда он подкладывает руки под подбородок, как невинный херувим, которым он не является.

— Всего несколько десятков человек, шикарный трёхъярусный торт, который мы с Джоном разработали вместе, и немного живой музыки в моём исполнении… ничего особенного.

— Да, мы же не хотим устроить нечто особенное, правда? — отвечаю я.

— Ты моя единственная дочь!

Мой тост выскакивает из тостера и приземляется на тарелку, в то время как я оборачиваюсь через плечо, чтобы бросить на него сердитый взгляд.

— Ты просто вредитель. — Я беру тарелку, нож и масло со столешницы и возвращаюсь к столу, наслаждаясь чувством нормальности, которое мы редко испытываем в последнее время. Если бы мама не покачивалась на стуле, это была бы типичная сцена из обычной семьи. Я готова довольствоваться почти нормальностью. Почти идеалом.

Я пишу Майло после первого укуса.

Я: Мама в отличном настроении. Приезжай, когда тебе удобнее.

Когда он не отвечает мгновенно, как раньше, я перечитываю своё сообщение и начинаю волноваться. Я никогда не была большим мастером вежливости, как быстро заметил Майло. Мой отец говорил, что это потому, что я вечно занята, мой ум где-то ещё, и что мне нужно стараться замедлиться. Мама практиковала это со мной, помогала мне оставаться собранной и присутствовать «здесь и сейчас», когда моё воображение манило и казалось куда более безопасным местом, куда можно сбежать.

Сейчас трудно чувствовать себя присутствующей. Трудно не чувствовать, что я просто перехожу от одной части рутины к другой, пропуская моменты между ними. Вот почему такие утра кажутся такими священными — мы трое сидим за столом в пижамах, словно ничто не может нас отвлечь.

В последнее время я стараюсь избегать переменчивого чувства надежды, где только могу. Я стараюсь не воображать лучшие сценарии, реальности, решения или лекарства. Но даже так я не могу не чувствовать, что сегодня — начало чего-то лучшего. Что мы открываем новую страницу, в то время как листья за стенами дома начинают рыжеть и опадать.

Трудно признать, но папа был прав. Всего через день после того, как мы приняли помощь, мы уже в лучшем положении. Что, соответственно, означает, что Майло тоже частично заслуживает благодарности за это счастливое, полное надежд утро.

Я: И спасибо тебе.

Я проверяю сообщения после того, как приношу маме ещё тоста… ничего.

Затем, когда через десять минут я веду маму наверх, чтобы переодеться… всё ещё ничего.

Спустя тридцать минут я решаю, что чем-то его обидела, потребовав его помощи без всякого «пожалуйста», и начинаю слегка паниковать. Я не могу это испортить. Маме это нужно. Мне это нужно.

Я: Перечитала своё сообщение и поняла, что надо было сказать «пожалуйста». Пожалуйста, приезжай, когда тебе удобнее.

Я: Извини.

Я борюсь с желанием написать ему подряд в пятый раз, веля забыть обо всём, как замечаю три точки набора в левой части экрана.

Майло: Спокойно, Убийца

Майло: Я был в душе и собирался к вам

Майло: Мне нравится, когда ты командуешь, не забывай

Майло: Я буду через двадцать минут, если нормально?

Майло: Пожалуйста и спасибо;)

Я: Двадцать минут — идеально.

Я: …Пожалуйста и спасибо…

Когда Майло приезжает двадцать семь минут спустя, он одет так, будто готов к первому школьному дню. На одном плече у него серый рюкзак, чёрная футболка с группой заправлена в тёмно-синие джинсы, на ногах белые кроссовки, которые выглядят потрёпанными.

И он кажется, или, по крайней мере, я могу предположить, что это его версия нервного состояния. Его улыбка немного неуверенная, глаза немного шире, осанка немного менее властная — плечи опущены, а не отведены назад, подбородок прямо, а не поднят вверх.

Я встречаю его у двери дома с А-образным каркасом, пока мама снова осваивается в своей мастерской, рассказывая мне в очередной раз ту же историю про ту же картину.

— Ты в порядке? — спрашиваю я вместо обычного приветствия, придерживая дверь лишь приоткрытой, в то время как его настороженные глаза изучают пространство между нами.

— Я-я-я… — Он встряхивается, как в тот первый день, когда мы встретились. — Я не очень знаю, как… это делать.

— Просто обращайся с ней, как всегда, — говорю я ему. — Говори медленно, чётко произноси слова, но в остальном тебе не нужно быть другим. Тот человек, которого ты знал, всё ещё там, внутри, до него просто стало немного сложнее достучаться.

— А ты… — Он сглатывает, его взгляд перескакивает через меня, в мастерскую, на мою мать внутри. — Я знаю, что смысл всего этого в том, чтобы у тебя появилось время для себя, но…

— Я останусь сегодня, — заверяю я его. — Она не всегда хорошо с… — я останавливаюсь, не договорив «с незнакомцами», но, судя по печальному выражению на его лице, он и так это услышал.

— Окей. Спасибо, — говорит он, кивая.

Я распахиваю дверь полностью и впускаю его.

— Мам? — окликаю я её, привлекая её внимание от картины у раковины, с изображением поля, покрытого вареньем, навеянной одной из любимых песен папы. — Это Майло, он пришёл…

— Майло! — Она оживляется, улыбается и подходит с широко распахнутыми объятиями.

Майло наклоняется, чтобы принять её объятия, и его изумлённый взгляд прикован ко мне. Я мягко улыбаюсь, давая ему знать, что всё в полном порядке, когда он тоже обнимает её.

— Здравствуйте, миссис Уэлч, — тихо говорит он, затем повторяет громче и чётче. Я почти смеюсь над его излишне чётким произношением, но сдерживаюсь. — Очень рад снова вас видеть.

— Ты только посмотри! — Она отступает на шаг, разглядывая его, и прикрывает рот руками, которые, кажется, всегда дрожат в последнее время. — Ну и вымахал же ты, совсем мужчина!

— Как думаешь, сколько лет прошло, мам? Десять, одиннадцать? — спрашиваю я, помогая ей.

— Должно быть, как минимум! — Её руки опускаются на грудь, сжимая пудрово-голубую ткань её пышного платья. — Ты хорошо выглядишь, милый, у тебя всё хорошо?

Глаза Майло наполняются слезами, которые я делаю вид, что не замечаю.

— Постепенно налаживается, — просто отвечает он. — Как вы?

— Стара, — отвечает она, смеясь. — Боюсь, я уже не в себе.

Он сухо смеётся, сверяясь со мной взглядом, кажется, за разрешением.

— А кто в наше время в себе? — говорит он, затем шмыгает носом. — Очень рад снова вас видеть.

Мама тянется ко мне, сияя улыбкой, и её рука находит мою.

— Какой милый сюрприз, — говорит она, а затем беззвучно шепчет мне «спасибо».

Поняв, что она забыла утренний разговор, я целую её руку и спрашиваю:

— Вы бы хотели порисовать вместе? Если Майло не против, конечно…

Майло кивает, следуя моему примеру.

— Я бы с огромным удовольствием. Вы как, миссис Уэлч, в игре?

Мама смеётся, коротко и отрывисто.

— Ого, с момента, как кто-то в последний раз так меня называл, прошёл целый век!

— Мне начать? — поддразниваю я её. — Или папу заставить так тебя называть?

— О, твоему отцу это бы понравилось, — шутит она в ответ, покачиваясь и обнимая себя в тугой захват, словно саму себя.

— Ну так что? — пытаюсь я запустить её память. — Рисовать?

— Ах, да, — она кивает, — если у вас есть время… — Она смотрит на Майло в ожидании ответа, её глаза танцуют с игривой, юношеской энергией, которую я жажду видеть каждый день.

Майло роняет рюкзак на поднятое колено, затем достаёт свёрнутый рулон кистей и потрёпанный блокнот для эскизов.

— Для вас, миссис Уэлч, у меня всегда найдётся время.

И в этот момент, и в следующий момент, когда мама улыбается и продевает руку под руку Майло, которую он ей предлагает, меня осеняют две реальности.

Первая: для мамы это будет очень хорошо.

Вторая: для моей силы воли это будет очень, очень плохо.