Майло

Я нахожу Пру на полу, а музыка играет так громко, что стёкла в доме с А-образным каркасом дребезжат.

Лицом вниз, её лоб покоится на краю какого-то пыльного старого ковра, а руки аккуратно поджаты по бокам, развёрнуты ладонями вниз. Выглядит она просто по-уродски. Я не могу сдержать смех в то мгновение, пока моя рука сама по себе не поднимается и не стучит дважды.

Она протягивает руку, чтобы остановить музыку, но не поднимает лица.

— Что? — доносится из-за двери.

Я стучу снова, и ещё один смешок вырывается у меня, пока я наблюдаю, как она дёргается, как избалованный ребёнок, бросает на меня сердитый взгляд, а затем кажется шокированной и ужасно удивлённой, увидев меня — того, кого она явно меньше всего ожидала — у своей двери. Я убираю вторую руку из кармана и машу обеими.

Её лицо заливается моим новым любимым оттенком розового. Бездумно я представляю, как выдавливаю красную и белую краску на тыльную сторону ладони. Я бы смешивал их медленно, пока не получил бы точь-в-точь её цвет.

Пру неловко поднимается, топает к двери, отпирает её и чуть ли не срывает с петель, продолжая сверлить меня взглядом.

— Ну?

— Добрый вечер, Убийца. Это было мило… У тебя, случаем, нервный срыв?

Она даже не удостаивает меня ответом перед тем, как пройти обратно в студию. По крайней мере, она оставляет дверь открытой, и я воспринимаю это как приглашение.

— Что тебе нужно? — спрашивает она, пока я скидываю ботинки у двери.

— Я за дрелью, — объясняю я. — Вывеска твоего отца кого-нибудь покалечит, а я не хочу брать грех на душу.

— Она вон там. — Она указывает в сторону двери в ванную, снова опускаясь на пол, на этот раз лицом вверх. — И с каких это пор ты стал мальчиком на побегушках у моего отца?

Я игнорирую её вопрос, подхожу, чтобы взять дрель и коробку с насадками, и затем оглядываюсь на неё.

— Серьёзно, что ты делаешь?

— Заземляюсь.

— И это должно… помогать?

— Я не знаю. — Она трижды стучит по телефону рядом с рукой, и с антресолей громко начинает играть Нил Янг.

— Не думал, что когда-нибудь услышу «Харвест Мун» на максимальной громкости, — говорю я, повышая голос поверх народной мелодии.

— Тебе ещё что-то нужно? — Именно тогда я замечаю её покрасневшие глаза. Припухшие, одутловатые круги под ними. Я неосознанно осматриваю её в поисках новых ссадин и синяков, почему-то желая увидеть и те, что внутри.

— Ты… э-э… в порядке? — спрашиваю я.

— Нет, очевидно же. — Она поднимает голову, поворачивается ко мне с извилистой морщинкой между бровей и надутыми губами. — Это всё?

— Не может быть всё настолько плохо, Убийца. — Я подхожу к ковру и опускаюсь рядом с ней. — Ну-ну, успокойся. — Я кладу ладонь ей на плечо и похлопываю пару раз.

Она смотрит на меня с насмешливым любопытством.

— Ты сейчас реально сказал «ну-ну, успокойся»?

— Я не силён во всём этом! — оправдываюсь я, поднимая руки. — В моей семье никто не разбирался в чувствах… вот так. — Я жестом указываю на неё.

— Ты? — она фыркает. — Ты не разбирался в чувствах? — Она говорит это так, будто это абсурд. Будто она меня раскусила, и набрала на телефоне номер, который означает д-р-а-м-а-т-и-ч-н-ы-й.

— Ну, я родился с ними, это да, но меня вскоре вылечили.

— Как? — спрашивает она, приподнимаясь на локтях.

— Музыка, — признаюсь я, отчасти говоря правду. — Но не такая музыка, — добавляю я.

— Эй! Мне нравится Нил Янг!

— Да, Убийца, тебе и всем остальным. Он чертовски крут. Но такая музыка — медленная, чувственная — только затянет тебя глубже в твой собственный разум. Фокус в том, чтобы обмануть свой разум, заставив его думать, что всё в порядке.

— Звучит здорово, — она почти смеётся.

— Нельзя сыграть гамму из подавленных эмоций без до, ре, ми.

Это срабатывает. Она нехотя тихо хихикает.

— Хочешь попробовать? — спрашиваю я.

— Почему бы и нет… — Она протягивает мне телефон. — Пароль два три три два.

— Слишком рано в наших отношениях для такой информации, — поддразниваю я, тут же разблокируя его. — Что, если я проберусь сюда и перешлю себе все твои нюдесы?

— Ну, удачи тебе их найти.

— Никогда не делала? — Я быстро пишу себе сообщение, чтобы заполучить её номер, и делаю это быстро, чтобы она не заметила.

— Они защищены паролем.

Оу.

— И этот пароль… — я прочищаю горло. — Ты тоже готова им поделиться, или…?

— Заткнись и обмани мой мозг.

— Я мог бы сделать это другим способом, знаешь ли, — говорю я, открывая её музыкальную библиотеку.

— Не сомневаюсь, — говорит она саркастично. — Всего одна ночь с Майло Каблуковым — и мы покончим с кризисом психического здоровья. Тревога врачам! Сообщите в газеты! Лекарство найдено!

Я не могу сдержать улыбку, закатывая глаза.

— Не отрицай, пока не попробуешь.

— Я пас, спасибо.

— Ладно, — ворчу я, нажимая «воспроизведение» на звук моего детства — песню, которую Ник ставил мне после каждой крупной ссоры, после каждой внутренней или внешней раны, нанесённой родителями, или всякий раз, когда мои чувства становились слишком большими для нашего слишком тесного дома.

— «Супер Трупер», — Пру живо садится, но приподнимает бровь с выражением, которое должно сопровождаться совсем другим тоном. — АББА? Серьёзно?

— А что? Разве я не произвожу на тебя впечатление фаната АББЫ?

Она смотрит на меня с ног до головы.

— Нет.

Я фыркаю, притворно обидевшись.

— Как думаешь, почему шведы всегда улыбаются? Эта штука работает безотказно, — говорю я ей, поднимаясь на ноги. — Давай. — Я протягиваю руку, пока она нехотя не берёт её, и поднимаю её. — Тебе станет лучше, — говорю я, — вот так… — Я верчу шеей, раскинув руки в стороны и начиная вращать бёдрами. Надя как-то сказала, что мои танцевальные движения, цитата: «завораживают… в плохом смысле, как собака, идущая на задних лапах». Но это меня никогда не останавливало. — Доверься мне! — кричу я поверх музыки, когда она замирает и смотрит на меня. — Это поможет!

Она смотрит на меня со всем скепсисом, доступным на Земле, но начинает танцевать, копируя мои движения, будто у неё за плечами годы практики.

Куплет и припев спустя она уже улыбается, кружится и безрассудно поёт не в такт.

И как только она это делает, я присоединяюсь, отбивая такт, пока она марширует босиком по ковру.

В конце концов песня заканчивается, и я притворно падаю на пол, смахивая воображаемый пот со лба, пока она впервые в моём присутствии хихикает. Я рад, что уже был на полу, когда услышал это. Этот звук мог бы поставить меня на колени.

— Ты так и не спросил, что случилось… — говорит Пру, слегка запыхавшись, со щеками, всё ещё красными от танцев, стоя надо мной, уперев руки в боки.

— Я подумал, что вопрос прозвучит так, будто тебе для этого нужна причина, — говорю я ей.

Её брови взлетают вверх.

— Разве нет?

Я качаю головой, и наш взгляд встречается. Я ловлю себя на мысли, сколько ракурсов её я смогу разглядеть, не укладывая в постель, потому что пока мне нравится мысленно их коллекционировать.

— Не думаю. Жизнь и так достаточно тяжела, чтобы ещё и оправдываться.

— Мой отец поставил мне ультиматум, — говорит она, прикусывая нижнюю губу.

— Не может быть! Неужели милый, дорогой Том?

— Угу… — Она медленно кивает, опускаясь на пол рядом со мной, скрестив ноги.

Её добровольная близость на мгновение выбивает меня из колеи, и шесть глупых слов срываются с губ:

— Хочешь рассказать мне?

— Возможно… Мне просто больше некому рассказать.

— Пруденс Уэлч, я что, твой единственный друг?

Она смотрит на меня с притворной злостью, куда менее убедительной, чем предыдущие попытки.

— Я бы не стала тебя так называть.

Хорошо, я бы тоже не стал. Я не трахаюсь с друзьями. Я сделал это однажды, и это закончилось катастрофой. Его звали Дерек, мы встретились в походе в Панаме. Я думал, что он гетеро, раз уж он был классическим типом парня по соседству с юга, поэтому не видел ничего плохого в том, чтобы стать его другом.

Через месяц путешествий вместе Дерек стал заигрывать. Он мне нравился, он был горячим и смешным — но менее смешным, чем я, что важно — и он знал о моём прошлом такие вещи, которые я ещё никому не рассказывал, и всё равно почему-то хотел меня. Так что я рискнул. Несколько недель и долгих ночей спустя Дерек признался, что влюбился. Естественно, я в ответ сел на самый ранний утренний автобус.

Это было отвратительно. Я чувствовал тревогу и вину, и когда два дня спустя я наконец добрался до Берты, то понял, что он оставил половину своего багажа с ней. Я пытался позвонить ему, чтобы понять, как вернуть его вещи, но он так и не взял трубку.

У меня нет ни малейшего желания повторять эту ошибку. Так что нет, мы не можем быть друзьями. Потому что я очень хочу трахнуть эту женщину. Вообще-то, это становится проблемой, насколько сильно я этого хочу.

— Ладно, ну, может быть, ты всё же хочешь рассказать? — говорю я.

— Короче говоря, я должна либо начать жить своей жизнью, либо улететь из гнезда. И, если я вылетаю, мама — тоже. Папа уже приготовил для неё план на такой случай. Она окажется в каком-то доме престарелых под Хантсвиллом, потому что я, по всей видимости, разбрасываюсь своей жизнью. — Она откидывается на пол, глядя в потолок.

— Так это что, значит? — Я оглядываю частично расчищенное пространство. — Ты готовишься уехать?

Пру сухо смеётся.

— Нет, это я пытаюсь остаться. — Она замолкает, прикусывая свою полную губу. — Если я смогу чаще привозить сюда маму, заниматься тем, что она любит, я думаю, это поможет. Если она будет лучше спать, я смогу уезжать… Ездить в город, знакомиться с людьми или, не знаю, найти хобби или что-то в этом роде. Я ещё не до конца это продумала. — Она поворачивает голову ко мне. — Вот этим я и занималась, когда ты появился.

Я киваю, загипнотизированный, мои глаза следят за завитком её волос, я провожаю одну прядь через каждую петельку, от макушки до самого кончика, касающегося пола.

— Может, я мог бы помочь, — предлагаю я, как, кажется, часто делаю в присутствии Уэлчей.

— Опять же, пас.

— Нет, не с этим. — Затем наши взгляды встречаются: она смотрит на меня с изрядной долей скепсиса, а я — с озорством. — Хотя, если ты готова обсудить и это… — бормочу я уголком рта.

Она закатывает глаза, но на этот раз улыбается.

— Я имел в виду помочь вот с этим, — я жестом обвожу комнату. — С миссис Уэлч.

— Знаешь, ты, наверное, уже можешь называть её Джулия. Прошло то ли десять лет с тех пор, как ты был у неё в классе?

— Никогда, — быстро отвергаю я это предложение. — Но, серьёзно, я мог бы помочь. Я мог бы рисовать с ней, проводить время… Мне этого не хватает. Знаешь, я проводил большинство своих больших перемен в её классе.

— Ты тоже рисуешь? — спрашивает она, возможно, пытаясь сменить тему или отказаться от моей помощи. Я нас ещё к этому верну, в конце концов.

— Не совсем. — Это странно, ведь мы только что встретились, но какая-то часть меня удивлена, что она не знает ответа. Удивлена, что она, эта почти что совершенная незнакомка, ещё не знает обо мне всего. Что страшнее, какая-то часть меня хочет, чтобы она знала. — Мне это нравится, твоя мама к этому приложила руку. Но я скорее парень для набросков карандашом. Так практичнее.

— Ммм, практичнее. — Она кивает, несколько раз сверх необходимого, словно заносит эту информацию куда-то важное. — Есть что показать?

Ох, всего три твоих пока и около четырёхсот всех остальных людей, которых я когда-либо хотел поцеловать.

— Может быть, если повезёт, когда-нибудь, да.

Она усмехается, будто сможет добиться своего гораздо раньше, чем предполагает это «когда-нибудь». К сожалению, я согласен.

— Подумаешь над этим? — говорю я, поднимаясь и наклоняясь за дрелью. — Могли бы сказать… два часа в день? Я работаю по соседству, и Ник может меня отпускать. За два часа в день можно впихнуть до чертиков жизни, одобренной Томом.

— Один час, — парирует она.

— Ты ужасно торгуешься, — дразню я. — Нужно просить больше.

Она встаёт, затем наклоняет голову ко мне.

— Ладно. Один час с ней, и я получаю тот другой час с тобой наедине.

Я задерживаю дыхание, мои глаза расширяются от удивления.

— О? — Я запинаюсь и чуть не роняю дрель, но она помогает мне её удержать, кладя руку на моё предплечье для равновесия. Я никогда не бываю таким неуклюжим. Ненавижу это. — Погоди, так ты… Это… то, чего ты хочешь?

— Я не имела в виду час для этого.

— Нет? — спрашиваю я, надувшись. — Правда? Уверена?

Она качает головой, улыбаясь.

— Друзья? — просто спрашивает она. Словно два ребёнка на школьном дворе, договаривающиеся обменяться ланчами.

Сказав «да», я откажусь от надежды выяснить, так ли хорош на вкус эти губы, как выглядят. Сказав «нет», я лягу сегодня спать с двумя мучительными сценариями, которые будут не давать мне уснуть. Ни один вариант не кажется правильным.

— А как насчёт любовников? — спрашиваю я без намёка на скрытность. — Возлюбленных? Я мог бы быть твоим мальчиком для утех? Твоей маленькой тайной связью? Твоим горячим кусоч...

Она снова хихикает, и, клянусь, моё сердце почти останавливается.

— Спокойной ночи, Майло.

— Я буду на улице с Томом, если я тебе понадоблюсь, — говорю я ей, пятясь к двери. — Я замолвлю за тебя словечко. — Почему-то я не поворачиваюсь. Думаю, споткнуться и шлёпнуться на задницу было бы менее болезненно, чем отвернуться от того радостного выражения, что появилось на её лице. Того, что заменило тяжёлую тучу, висевшую над ней, когда я пришёл.

Это сделал я.

Я не могу быть ей другом, наверное, но, возможно, у меня бы получилось, если бы я попробовал.

— Поцелуй на прощание?

Она снова закатывает глаза, на этот раз растягиваясь в улыбке.

— Я думаю, мы могли бы быть довольно хорошими друзьями… Ты, на удивление, милый.

Ненавижу, что я согласен, даже пока качаю головой, совсем как она.

— Это мы ещё посмотрим.

— Если передумаешь, — игриво говорит она, когда я достигаю двери, пародируя мои слова с сегодняшнего утра, — ты знаешь, где меня найти.