Прошло ещё трое суток.

Сергей был на крыше, когда с востока показались паруса. Сначала — два знакомых силуэта, — драккары, что ушли к Мстиславу. А за ними, растянувшись по реке, шли ладьи. Десять штук. И ещё несколько лодок поменьше — долблёных, рыбацких, наспех приспособленных для дальнего перехода.

Горн запел тревогу, но тут же осёкся — дежурный разглядел стяги. На мачтах развевались знакомые красные полотнища с золотым трезубцем. Свои.

Сергей опустил бинокль и спустился вниз. У дебаркадера уже собирался народ.

Первыми причалили драккары, следом начали подходить ладьи. Они занимали дебаркадер одна за другой, с них сходили дружинники — кто в кольчугах, кто в простых стёганых доспехах, но все при оружии, все с княжескими стягами на щитах. Сергей насчитал около двух сотен.

Те ладьи, что не поместились у причала, бросили якоря чуть поодаль, и люди с них добирались до берега на лодках. Оттуда же, с последней лодки, сошёл Доброга. Он разыскал глазами Сергея, подошёл, поклонился:

— Воевода. Князь Мстислав велел передать: Скоро в Тмутаракань придет великий князь Владимир с дружиной, тогда отправим еще подкрепление. Но не так быстро — путь долгий.

Сергей кивнул. Значит, ждать ещё. Но то, что уже прибыло, — это серьёзно.

Дружина, пришедшая на ладьях, разместилась в шатрах у частокола и в гостевом доме. Люди были опытные, многие — из тех, кто уже бывал здесь раньше. Они деловито разбирали вещи, разводили костры, перекликались с Бабкиными воинами, узнавая старых знакомых. Степко, увидев знакомые лица, и вовсе засиял, обрадовался.

А вот те, кто пришёл в наём, расположились на другой стороне утёса. Им выделили место возле палаток, где жили отроки и люди Бабки. Это был разношёрстный сброд: бывшие рыбаки, охочие до добычи, пара варягов, невесть как забредших в эти края, несколько хазарских изгоев, какие-то бородатые мужики с топорами, похожие больше на дровосеков, чем на воинов. Всего около полусотни. Они разжигали костры, ругались, делили место, но в целом вели себя смирно — видимо, понимали, куда попали.

В тот же вечер генерал собрал совещание. Присутствовали только военные — основной костяк. Генерал был в своём обычном, «домашнем», и, дождавшись пока Вера Степановна разольёт чай по кружкам, заговорил первым.

— Прибытие людей — это хорошо. Но теперь встаёт вопрос: чем кормить такую ораву? — Он обвёл собравшихся взглядом. — Запасов при таком потреблении хорошо если на месяц хватит. До урожая ещё далеко, пока только зелень вдоволь, а торговля сошла на нет. Так что думайте.

Все молчали. Цифры были известны каждому: зерно уходит быстро, мясо — ещё быстрее, рыба пока выручает, но одной рыбой сыт не будешь. Хорошо ещё, что серу Мстислав прислал вдоволь — что-то около трёхсот килограммов. В масштабах «вообще» этого, конечно, мало. Но учитывая наличную селитру — достаточно. По крайней мере, на ближайшее время.

Первым отчитался Дронов. Он встал, одёрнул свою бессменную робу и заговорил сухо, по-военному:

— Работа идёт круглосуточно. Примерно через неделю восполним запасы бомб и прочего взрывающегося до прошлого уровня. Так же за тот же срок на вооружение встанут ещё десять пушек и три десятка пищалей. Запас на каждое орудие — в среднем по пятнадцать выстрелов. Ракеты тоже в процессе, к концу недели обещаем двадцать штук минимум. Переделки из пиротехники уже готовы: зажигалки, бомбочки из петард, дымовые шашки, осветительные ракеты. Всё это уже на позициях.

Сергей слушал и думал о том, что пиротехническая батарея прикрывала подход с моря. Там эти штуки были особенно эффективны, но ему слабо верилось, что кто-то может предпринять самоубийственную атаку с моря после того, что они устроили и римлянам, и варягам.

Да и теперь, если при одном каре и трёх десятках дружинников хазары не прорвались, то сейчас, когда дружина выросла в семь-восемь раз, каре вдвое, а ополчение «подросло» и уже не шарахалось от грохота, Сергею казалось, что невозможна вообще никакая атака. Они хоть и дикие, но ведь не самоубийцы? Он смотрел на карту, расстеленную на столе, на значки, обозначавшие их силы, и невольно прикидывал: а пошёл бы он сам на такую крепость? Ответ был очевиден.

После Дронова встал Бородин. Он, как всегда, был в кителе, застёгнутом на все пуговицы, говорил сухо и быстро. Перечислил наличие кораблей — драккары, дромон, ладьи Мстислава, — потом перешёл к экипажам, гребцам, орудиям. И если с количеством вымпелов было ещё как-то понятно, то экипажи и гребцы — больная тема. Выходило, что если полностью укомплектовать суда, на берегу никого не останется. Если не снимать с берега, суда будут пустыми. Опять же орудия: одни и те же пушки были приписаны и к кораблям, и к береговым батареям. Перебрасывали туда-сюда, смотря куда ждали удар.

— Решения тут нет, — подытожил генерал. — Пока не будет в достатке людей и пока не наделают ещё кучу орудий. — Он помолчал, покрутил в пальцах пустую трубку и добавил: — Меня другое беспокоит. Как-то больно стремительно всё, как ком снежный с горы.

Он повернулся к Сергею.

— А вы что думаете, капитан?

Сергей пожал плечами.

— Меня ещё в училище учили: главная защита — это нападение.

Генерал прищурился:

— Допустим. Но на кого нападать?

Сергей снова пожал плечами.

— Не знаю. Но если мы сиднем сидеть будем, ничего хорошего не высидим. Вон, купцы уже в обход ходят. А без торговли куда нам?

— Ну хоть мысли-то какие-то есть? — генерал прищурился, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — та что появлялась, когда он чуял в подчинённом здравую инициативу.

Сергей кивнул:

— Тут одна мысль. Разведка. Без разведки нет победы. Хазары же, как я понимаю, большой толпой не ходят — только перед самой стычкой собираются. Я предлагаю не ждать, пока они накопят силы. Вылавливать их поодиночке, пока они рассредоточены. Бить мелкими отрядами. Даже если всех не переловим — всё полегче потом будет. Оставшиеся десять раз подумают, стоит ли соваться.

— Хорошо, — генерал откинулся на стуле, покрутил в пальцах пустую трубку. — И как вы себе это представляете? Конкретно.

Сергей поднялся, подошёл к карте, ткнул пальцем в восточные холмы.

— Смотрите. Что мы знаем? Их там сейчас — от нескольких сотен до пары тысяч сабель. Но они не стоят единым лагерем. Рассредоточены на пространстве в радиусе десяти-тридцати километров. Почему не атакуют сразу? Боятся пушек. И друг другу не доверяют. Разные племена, разные вожди, каждый хочет урвать своё и не хочет подставляться первым. Это их слабость. Мы должны её использовать.

Он провёл пальцем по карте, очерчивая зону вокруг девятиэтажки.

— У нас есть три преимущества. Первое — абсолютная видимость. Крыша даёт обзор на пятнадцать-двадцать километров. С биноклем мы видим любой дым, любое облако пыли. Второе — дальнобойное оружие. Ракетные установки достают на полтора-два километра. Мы можем нанести удар по лагерю ещё до того, как они снимутся для атаки. Третье — мобильный резерв. Драккары, конная группа, дружина Бабки. Быстро выдвигаемся, отрезаем пути отхода.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

— Теперь тактика, — Сергей развернулся к столу. — Я вижу три варианта. Первый — «огненный мешок». Работает против крупного скопления. Разведка засекает лагерь. Ночью каре с лёгкими пушками и зажигалками выдвигается в степь. Конные обходят лагерь с тыла и перекрывают пути отхода. На рассвете, когда лагерь ещё спит, даём залп зажигательными и картечью. После каре подходит и зачищает очаги сопротивления. Результат: крупная ватага уничтожается полностью, свои потери — ноль или около того.

Генерал хмыкнул, но не перебил.

— Второй вариант — «конвейер». Если враги идут волнами, мелкими группами по полсотни-сотне сабель. Засекаем ближайшую группу с крыши или ближайших холмов. Выезжает конный отряд плюс лёгкая пехота на телегах. Нападаем, используя пищали и луки. Если враг пытается контратаковать или подтягиваются другие ватаги — отходим под прикрытие пушек с бруствера. И так перемалываем группу за группой, не давая им передышки. Результат: постоянные потери у врага, моральный дух падает, начинается дезертирство.

Он перевёл дух и продолжил:

— Третий вариант — психологический. «Демонстрация». Если нам нужно избежать боя вообще. Высылаем к самому крупному скоплению пленного с предложением: уходите, или будете уничтожены. Он рассказывает о пушках, о «гремящем огне», о том, что крепость неуязвима. Днём, при большом скоплении врагов, даём с крыши залп ракетами по пустому месту. Грохот, столб огня и дыма на глазах у сотен всадников. После этого — ультиматум: завтра на рассвете все, кто останется в пределах видимости, будут уничтожены. Уходите на север — и мы вас не тронем. Многие снимутся и уйдут. Останутся только самые отчаянные — с ними уже разбираемся по первому варианту.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Шансы?

— Обнаружение врага — почти сто процентов. Крыша плюс бинокль. Выбор выгодного момента — девяносто. Ночные переходы, внезапность. Уничтожение отдельной группы — около девяноста, если не дадим прорваться. Деморализация остальных — процентов семьдесят-восемьдесят. Общие шансы отбить нашествие — я бы сказал, девяносто. Свои потери — до десятка убитыми и ранеными за всю кампанию, в основном от случайных стрел при вылазках.

— Риски?

— Если враг внезапно атакует ночью или объединится под единым командованием раньше, чем мы нанесём первый удар. Но для этого им нужен лидер. Умный и смелый. Пока они разрозненны — мы диктуем условия.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Дельно мыслишь, есть над чем подумать.

Все закивали.

— И ещё, — генерал поднялся, подошёл к шкафу, поскрипывая половицами, и достал оттуда небольшую деревянную коробку, обитую по углам медными полосками. — Вот.

Он откинул крышку и извлёк что-то блестящее. Сергей подался вперёд и увидел: круглая медная бляха диаметром около пяти сантиметров. В центре — вычеканенное изображение квадрата, по углам которого сомкнулись четыре щита. Внутри квадрата — два скрещённых копья и барабанная палочка между ними. По окружности шла надпись — славянской вязью: «СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ».

— Это что? — спросил Сергей, хотя уже догадался.

— Медаль, — коротко ответил генерал. — Сегодня на вечер запланировано награждение отличившихся. Так что всем быть. И при параде.

Сергей взял медаль, повертел в пальцах. Тяжеленькая. Он слышал, что готовили что-то подобное, но не ожидал, что это будет так… основательно. По-настоящему.

А ведь награда — это важно. Не просто кусок металла — символ. Он вспомнил свою первую медаль, настоящую, не юбилейку, боевую. «За отвагу». Серебряный кружок на колодке. Ему тогда было двадцать два, и он только вышел из госпиталя после первого ранения. Комбат, вручая, хлопнул по плечу и сказал что-то про долг и Родину. Сергей почти не слушал — он смотрел на медаль и чувствовал, как распирает грудь. Гордость. Настоящая, мальчишеская, почти забытая теперь. Он тогда не спал полночи, всё вертел её в руках, разглядывал, примерял к кителю.

Теперь у него не было прежнего отношения. Лежат себе и лежат в коробке. Не много, но и не мало. Две «Отваги», «За боевые заслуги», кресты — Два мужества и Георгиевский. Все добыты потом и кровью. Чаще кровью. Он почти не доставал их — ни к чему. Там, в прошлой жизни, награды превратились в формальность. В строчку в личном деле. В прибавку к пенсии. А здесь, в этом мире, где любая железяка ценится, такая медаль, да ещё из рук князя, будет воспринята как наивысшая честь.

Генерал тем временем запустил руку в коробку и достал ещё кое-что. Широкую пряжку для ремня — бронзовую, с выгравированной надписью «За ярость» и серебряной накладкой в виде оскаленной волчьей морды.

— А это дружинникам Бабки, — пояснил он. — Их вклад тоже неоценим.

Глядя на пряжку, Сергей подумал, что вечером будет пир. Эти своего не упустят — сразу кинутся обмывать. Но повод есть, тут он не спорил. Если есть где-то бог ярости, то вот, наверное, они — его дети. Не в переносном смысле. В прямом. Потому что обычные люди так не дерутся. Только эти. И теперь они получат свои пряжки, чтобы глядя на них, другие воины знали: эти — особые. Эти — отмечены.

Да, они заслужили. И пир, и пряжки, и право называться лучшими. Сергей ещё раз посмотрел на волчью морду, блеснувшую серебром, и подумал, что, наверное, так и должно быть. Награда — не просто металл. Это знак. Для своих — гордость. Для чужих — предупреждение. И те, кто увидят эту пряжку на поясе, десять раз подумают, прежде чем поднять меч. А если не подумают — что ж, тем хуже для них. Дети ярости снова пойдут в бой.

Вернувшись домой, Сергей достал свою коробку из шкафа. Анна была занята с ребёнком — кормила, что-то тихо напевала, — и он, стараясь не греметь, открыл коробку и долго разглядывал, пытаясь уловить то самое чувство. Но нет. Его не было. Оно осталось там, в прошлом.

Он не услышал, как подошла Анна. Только когда её ладонь легла ему на плечо, вздрогнул и обернулся. Она заглянула через его плечо в коробку, и глаза её округлились. Она никогда не спрашивала его о жизни там, на войне. А сам он ничего не рассказывал. Считал, что нечего. Всё как у всех, просто и буднично. Но сейчас, увидев эти блестящие кругляши, она, кажется, впервые осознала, что её муж не просто капитан-инвалид, а человек, прошедший через такое, о чём она читала только в книгах. Сергей молча закрыл коробку, и убрав обратно в шкаф, поцеловал Анну в висок.

Та кивнула, так ничего и не спросив.

А вечером, хорошенько отлежавшись, Сергей нарядился в парадный доспех и спустился вниз. На плацу уже собирался народ. Много народа. Наверное, все, за исключением дежурных на периметре и крыше. Он тоже пошёл туда, ловя на себе уважительные взгляды. На него смотрели, шептались, суровые вои кивали, прикладывая руку к груди. Да, его уважали.

На краю плаца сколотили самую настоящую трибуну — не особо большую, но основательную: коробка высотой в полтора метра и периметром шесть на четыре, с лестницами с двух сторон. Там пока никого не было, но Сергей знал, кто займёт это место. Минут через пять вышел генерал в окружении офицеров. Все в доспехах, сияющих на закатном солнце. Генерал поднялся на трибуну, остальные встали рядом. Он поднял руку. Гул голосов стих.

— Слушай меня, гарнизон, — произнёс он негромко, но в вечерней тишине было слышно каждое слово. — Не так давно вы сделали то, чего никто от вас не ждал. Даже я не ждал. Пять тысяч сабель. И вы не просто выстояли. Вы их сломали. И я хочу, чтобы каждый, кто был тогда в строю, запомнил этот день.

Он повернулся к Петрову и коротко кивнул. Тот, тяжело ступая, подошёл, держа в руках ларец с наградами.

— Сначала — те, кто держал каре, — продолжил Максимов. — Щитоносцы, копейщики, пищальщики, барабанщики. Все, кто был внутри.

Он сделал шаг вперёд и обратился уже не ко всему строю, а прямо к разношёрстной группе бойцов, сбившихся у левого фланга.

— Вы стояли, когда земля горела. Вы не разорвали строй, когда лава пошла на таран. Ваши товарищи падали — вы поднимали их щиты. Ваши братья истекали кровью — вы тащили их в центр и продолжали бой. Вы были стеной, о которую разбился враг. И пока эта крепость стоит, ваши имена будут помнить.

Он повысил голос:

— Я, князь Пётр, командующий гарнизоном Новороссийской крепости, приказываю: каждому бойцу каре выдать знак отличия за стойкость. Полковник, вручай.

Петров подошёл к первому ряду и каждому молча вкладывал желтоватый кружок в ладонь, задерживая руку на мгновение дольше, чем нужно. Когда он закончил, барабанщики ударили короткую дробь.

Генерал заговорил снова. Он повернулся к правому флангу, где стояла дружина Бабки — два с небольшим десятка воинов, закованных в трофейную сталь.

— А теперь — те, кто ударил с фланга, — произнёс он, и голос его зазвенел по-новому, без торжественной медлительности, а жёстко, почти по-боевому. — Без вас, без вашей храбрости, не было бы победы. Вы не просто дрались. Вы рвали врага. Вы шли в самое пекло и выходили оттуда живыми. Я горд стоять с вами в одном строю. Полковник Петров, — он коротко кивнул, — вручить славным воинам знаки отличия.

И снова Петров, тяжело ступая, спустился с трибуны. Он открыл ларец, и в свете закатного солнца блеснули бронзовые пряжки с серебряными волчьими мордами и гравировкой «За ярость». Первым стоял сам Бабка. Полковник подошёл к нему, вложил пряжку в ладонь — широкую, как лопата, — и задержал руку на мгновение дольше. Бабка ничего не сказал. Только посмотрел на пряжку, потом на генерала, потом коротко, скупо кивнул.

Остальные дружинники стояли за ним, и каждый, когда подходил Петров, брал пряжку в руки как святыню. Бережно. С трепетом. Кто-то, принимая, склонял голову, кто-то благодарил, кто-то сразу принимался разглядывать волчью морду.

Когда последняя пряжка нашла своего владельца, барабанщики снова ударили короткую дробь. А когда она стихла, генерал повернулся к Сергею и, обведя взглядом притихший строй, заговорил.

— Воевода, — произнёс он, и это обращение, принятое в здешнем мире, от него прозвучало странно. — Ты вышел один против целого войска. Ты сразил их лучшего воина и не дрогнул. Ты повёл людей в бой и вернул их живыми. Ты был первым, кого увидел враг, и последним, кого он запомнил. Без тебя эта победа не состоялась бы. И я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал, — это не просто храбрость. Это честь.

Он сделал паузу и кивнул Петрову. Тот, уже знавший, что делать, шагнул вперёд и раскрыл ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежал орден — тяжёлый, золотой, с изображением девятиэтажки, вознёсшейся над обрывом, и двух скрещённых мечей под ней. По окружности шла надпись — всего два слова, но такие, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание: «БЕЛАЯ БАШНЯ».

Он не знал о его существовании. Никто не знал. Генерал, видимо, готовил это втайне, и теперь, в свете закатных лучей, орден горел, как маленькое солнце.

— Прими, — сказал Максимов и сам, без помощи Петрова, взял орден и вложил в ладонь Сергею. — Носи. Ты заслужил.

Сергей сжал золотой кружок в кулаке и почувствовал его тяжесть — настоящую, физическую, и одновременно какую-то иную, которую не измерить никакими весами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутил то самое, давно забытое. Юношескую гордость. Тёплую, острую, как в тот день, когда двадцатидвухлетний лейтенант получил свою первую «Отвагу». Она поднялась откуда-то изнутри, затопила грудь, и он, сам того не заметив, выпрямился ещё сильнее. Строй взревел. Барабаны ударили снова — теперь уже не короткой дробью, а долгим, торжественным грохотом, от которого звенело в ушах. А он стоял и смотрел на орден, на белую башню, на скрещённые мечи, и думал, что, наверное, именно ради этого стоит жить. Ради таких мгновений. Ради такой гордости.