А дальше всё пошло по накатанной.

Завтрак плавно перетёк в обед, обед — в ужин, а ужин затянулся до утра. Сергей не пил — только поднимал свой кубок и ставил обратно, — но даже так высидеть столько времени за столом почти без перерыва было выше его сил. Мышцы затекли, веки слипались, а гул голосов давил на уши.

Дружинникам же всё было в радость. Они ели, пили, снова ели и снова пили. Кто-то, уже не разбирая, где свой, где чужой, обнимался с соседом и горланил песни — те что вчера пел Магомед, только перевранные, с дикими акцентами, но с тем же надрывом. Костры горели до рассвета, и столы ломились от рыбы, мяса и хлеба. Сергей заметил, что Темир сидит среди Бабкиных дружинников и что-то оживлённо обсуждает, размахивая рукой — синяк на скуле уже заплыл, но парень выглядел довольным.

Еще Сергей обратил внимание что Мстислав почти не пил. Он сидел рядом с генералом, и они постоянно склонялись друг к другу, о чём-то перешёптываясь. Даже когда к столу позвали Володю и битый час восхваляли его подвиг, князь хоть и поднимал кубок, но пригублял через раз.

Сергей слушал эти восхваления и думал, что мальчишка заслужил каждое слово — а сам он уже с трудом различал слова. Голоса сливались в монотонный гул, веки налились свинцом, и он поймал себя на том, что клюёт носом, лишь усилием воли удерживая спину прямой.

И только утром, точнее уже в обед третьего дня, когда гости всё же отбыли, натужно скрипя вёслами под похмельные стоны гребцов, он выдохнул с облегчением, развернулся и, не прощаясь ни с кем, побрёл к девятиэтажке. Поднялся на свой этаж, толкнул дверь, стянул с себя металлолом, пропотевшую рубаху, штаны, и рухнул на диван, стараясь забыть о проблемах.

А было их много. От тех что висели дамокловым мечом с самого появления здесь, до относительно мелких. Можно сказать бытовых. Например имя.

До сих пор они не дали ребёнку имя. Вариантов была тьма: от банального Иван до всяких Всеволодов, Изяславов и даже придуманных, типа Всероссов и им подобных. Сергей морщился, когда Анна зачитывала очередной список, а она, увлёкшись, перебирала имена, как перебирают бусы в шкатулке — примеряла, откладывала, снова доставала. И даже не в том дело было, что спорили. Нет. Сергей был уже готов согласиться на любое. Но Анна никак не могла определиться. Первый ребёнок девятиэтажки, которому уготована великая судьба — так она считала, — и вдруг Ваня. Просто Ваня. Нет, это несерьёзно.

— Его будут знать через тысячу лет, — говорила она, глядя на спящего сына. — Историки напишут: «… и тогда великий князь…» — И? И что? Понимаешь? Это не просто имя. Это судьба.

Сергей кивал, не споря. В конце концов, какая разница. Главное, чтобы здоровым рос.

Мстислав тоже внёс свою лепту. Его договор с генералом предполагал объединение через родство. Разумеется, уже не через первого сына Сергея — после того как Владимир заочно помолвил мальчика с Предславой, князь Тмутараканский отступил, но предложил другое: скрепить союз через тех детей что родятся после. И нет, тут Сергей тоже не протестовал. Во-первых, от того что он действительно не был против, во-вторых, потому что никого «рожать» больше не собирался, — этого бы поднять.

А время шло.

На пятый день после отъезда Мстислава, ближе к вечеру, Сергей был на крыше и первым заметил всадника. Конь скакал к частоколу, взмыленный, с пеной на удилах. Всадник — один из разведчиков Бабки — едва держался в седле. Кольчуга пробита в двух местах, на левом плече темнела запёкшаяся кровь, рука висела плетью.

Сергей сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У ворот уже собрались люди — Бабка, несколько дружинников, подоспевший Петров. Раненого стащили с коня, уложили на землю, дали воды. Он пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью и пылью.

— Хазары… — выдохнул он, оторвавшись от бурдюка. — За холмами. Ударили с двух сторон. Человек пятьдесят, не меньше. Меня послали передать…

Он закашлялся, сплюнул кровью. Сергей присел перед ним на корточки.

— Остальные живы?

— Живы были… когда я уходил. Раненых добивать не стали. Связали.

— Далеко?

— Сразу за холмами. Там балка широкая, лагерем встали.

Сергей выпрямился. В висках застучало. Бросать своих в беде нельзя — это он усвоил давно, ещё там, в прошлой жизни. И потом, неплохо бы самим языка взять. Степняки давно по округе ошиваются, может, замышляют чего.

Медлить он не стал и через десять минут небольшой отряд уже выезжал из ворот. Сергей впереди, на Лене, которая, почуяв скачку, всхрапывала и рыла копытом землю. За ним — пятеро витязей с карабинами за спиной. Следом десяток Бабкиных дружинников, плюс Темир, скаливший зубы в предвкушении драки.

Когда Темир попросил принять его в отряд, Сергей сперва не знал, как реагировать. Точнее, не знал, как отреагирует Мстислав. Воином Темир был хорошим, спору нет. Но ещё больше он ценился как переводчик — знал печенежский, хазарский, славянский, мог объясниться с кем угодно. Однако князь не отказал. Согласился, кивнув коротко: «Пусть остаётся». Вот Темир и остался. И сейчас, скача рядом с Сергеем к холмам, он выглядел так, будто всю жизнь только этим и занимался — ходил в рейды с девятиэтажниками.

Ехали не очень долго. Сначала шли рысью, минут через двадцать перешли на шаг — лошади устали, да и незачем было загонять их перед возможной стычкой. Так, шагом, и въехали на холм.

Внизу, в широкой балке, горели костры. Сергей поднял руку, и отряд замер. Он достал бинокль, поднёс к глазам.

Как и говорил раненый разведчик, степняков было около полусотни. Они сидели и лежали возле костров. Кони паслись поодаль. Чуть в стороне, у дальнего края балки, Сергей разглядел сбившихся в кучу пленных — четверых, без доспехов, со связанными руками.

Заметив приближающийся отряд, степняки напряглись. Несколько человек вскочили, схватились за оружие, закричали, указывая на холм. Но, сообразив, что русов мало — полтора десятка против полусотни, — расслабились. Кто-то даже рассмеялся. От лагеря отделился один всадник и рысью направился к холму. Без оружия, с поднятой рукой — явно для переговоров.

Отряд Сергея встал, поджидая его. Темир тронул коня и поравнялся с Сергеем.

— Хочешь, я поговорю? — спросил он негромко.

— Поговори, — кивнул Сергей. — Скажи: пусть вернут наших. Тогда разойдёмся миром. Нет — пеняйте на себя.

Темир кивнул, поправил саблю на поясе и выехал навстречу неспешно приближающемуся переговорщику.

Они встретились примерно на полпути между холмом и балкой. Сергей положил карабин поперёк седла, стволом в сторону врага, и чуть отстал от Темира — так, чтобы видеть и переговорщика, и лагерь за его спиной. Играть в героев он не планировал. Шесть стволов — пять карабинов у витязей плюс его собственный — против полусотни дикарей. Расклад приятный, если не подпускать близко. Он уже прикидывал, кого снимет первым. Вон тот, в богатом доспехе с медными бляхами. Или тот, что сидит у костра и настолько охренел, что даже не поднялся. Главное стрелять так, чтобы не попортить доспех. Лучше в голову.

Темир остановил коня, поднял руку. Переговорщик — немолодой уже степняк с редкой бородой и шрамом через висок — тоже осадил свою коротенькую лошадку. Темир заговорил — гортанно, резко, проглатывая окончания. Степняк выслушал, склонив голову набок, потом ответил. Диалог длинным не был. Степняк вдруг засмеялся — зычно, запрокинув голову, — и, развернув лошадь, неспешно поехал обратно к своим.

Темир вернулся к Сергею.

— Я сказал: «Отдайте пленных, и мы уйдём». А он: «Сдавайтесь сами, тогда, может, сохраним вам жизнь». Я ответил, что выбора у них нет. Он рассмеялся.

— Понятно, — кивнул Сергей и спешился.

Витязи тоже сошли с коней. Лошадей забрали дружинники и отвели подальше, за холм. Их хоть и пытались приучить к грохоту выстрелов, получалось пока слабо, те пугались, вставали на дыбы, могли понести. Исключение — Лена. Эта лошадь была особенной. Злой, нервной, упрямой, как осёл, но реально умной. Сергею иногда казалось, что она понимает его речь. Но даже так, будучи уверенным, что Лена не взбрыкнёт, не понесёт от грохота, стрелять он предпочитал стоя на земле.

Степняки зашевелились. Возвращающийся переговорщик крикнул им что-то, и те, кто ещё сидел у костров, начали подниматься, неторопливо, без суеты. Они не боялись. Полтора десятка против полусотни — какой тут страх.

Сергей поднял карабин, приложил приклад к плечу. Поправил мешочек для сбора стреляных гильз, прикреплённый к так, чтобы не мешал, но гильзы падали прямо в него.

— Пока не стрелять, — негромко сказал он. — Ждём. Может, образумятся.

Но по тому, как степняки вскакивали на коней и выстраивались в неровную цепь, было ясно: не образумятся.

Хотя разбег они всё же начали как-то неуверенно. Видимо, смутились манёвром — чужаки зачем-то спешились, лошадей отвели. Трое сразу взяли с места в галоп, нацеливаясь на соседний холм, чтобы убедиться: нет ли у русов подмоги. Доскакали, покрутились на гребне, заорали что-то — и остальные, услышав их, пришпорили лошадей.

Сергей обернулся. Бабкинцы, обнажив мечи, выстроились позади, готовые прикрыть «пешеходов», если до них дойдёт.

— Делим толпу на равные части и отстреливаем только своих, чтобы не дублить, — сказал Сергей и, спустя секунду, добавил: — Огонь.

Первый выстрел. Тот, кого он заприметил, — в богатом доспехе с медными бляхами, — дёрнулся и стал заваливаться назад. Пуля вошла точно в лоб, над левой бровью. Кровь брызнула на круп лошади, и всадник слетел с седла, закувыркался в траве. Сразу следующий — Вадим снял того, что скакал справа. Потом только сухие, резкие хлопки. Каждая пуля находила цель. Гильзы, звякая, падали в мешочек.

Единственные допущенные промахи, по тем кого Сергей специально подранил, и подстрелил под ними лошадей. Это были будущие языки.

Сами же степняки, то, что творится что-то неладное, поняли не сразу. Они скакали, размахивая саблями, и видели, как их товарищи падают один за другим — без видимой причины, без стрел, без сближения. Просто грохот — и человек в седле обмякает. Когда сообразили, осталось их всего с десяток. Лошади, потерявшие всадников, метались по балке, сталкивались, ржали.

— Не стрелять! — рявкнул Сергей.

Витязи опустили карабины. Сергей смотрел на уцелевших — те, нахлёстывая коней, уносились прочь, не разбирая дороги. Он мог добить всех. Мог, но не стал. Пусть те, кто выжил, расскажут своим сородичам в подробностях, что здесь случилось. Расскажут про свой страх. Это заразно.

Убрав мешочек с гильзами, он дождался когда к нему подведут Лену, и направил её к пленным.

Их развязали. Четверо разведчиков — раненые, избитые, в крови, но живые. Один, что постарше, с разбитым лицом, попытался встать, но ноги не держали. Двое других поднялись, хотя их шатало. Четвёртый, самый молодой, сидел на земле, прижимая к груди сломанную руку, и молчал, стиснув зубы.

Им помогли, подвели лошадей. Те, кто мог, сели сами. Кто не мог — заняли места позади товарищей. Бабкинцы отконвоировали их обратно к крепости — четверых раненых и ещё троих языков, захваченных по ходу боя.

Остальные занялись трофеями. Сумки для них взяли заранее, и сейчас, деловито, без спешки, снимали кольчуги, шлема, наручи, поножи. Вырывали из мертвых рук сабли, снимали колчаны, собирали пояса с бляхами.

Сергей знал, для чего это надо. Люди — он надеялся, что вскоре у них народу прибавится, — и всех их надо будет одевать. Каждый наруч, каждый шлем, каждая кольчуга — в копилку их безопасности. Сорок комплектов брони и оружия — не самый плохой размен на эквивалентное количество патронов. Тем более что оружейники обещают вскоре начать перезаряжать. Тогда и вовсе будет красота.

Допрос пленных ничего хорошего не принёс. Степняки не унялись после разгрома. Наоборот — собирались повторить. Степь приходит в движение: остатки хазарских родов и касожские отряды объединяются под началом нового вождя по имени Багатур. И, как следовало из путаных, сбивчивых показаний, действуют они сообща с кем-то из «белых». Кто это — варяги, римляне или какой-то князь залётный, — пленники не знали.

Делать было нечего. Повлиять на происходящее девятиэтажники не в силах, поэтому им оставалось только ждать и готовиться. Первым делом отправили пару драккаров к Мстиславу — просить помощи. Генерал готовился к худшему: одновременному удару с суши и с воды. Несмотря на все заморочки, золота у римлян достаточно, чтобы проспонсировать и варягов, и печенегов с хазарами.

Поселение же окончательно встало на военные рельсы и уже напоминало скорее Спарту, чем анклав попаданцев. С утра до ночи пехота топтала плац. Каре — а теперь их было два, набранные из рабов с дромона и рыбаков, — отрабатывали слаженность в двойке, учились перестраиваться, прикрывать друг друга. Оружейники в поте лица клепали орудия, строили дополнительные камнемёты. И было у них ещё одно детище — то, во что превратились первые ракеты. Дронов называл это «ракетным комплексом». Сергей, услышав впервые, хмыкнул: на комплексы он насмотрелся в прошлой жизни. Но, увидев, что получилось, хмыкать перестал.

Суть простая. Кусок стальной водопроводной трубы длиной четыре метра, внутренний диаметр — сто миллиметров. Казённая часть — фланец с быстроразъёмным замком, чтобы ракету можно было вставить за несколько секунд. Снизу, у казённика, вварен штуцер подачи сжатого воздуха от ресивера. Ресивер — старый пропановый баллон, способный держать до тридцати бар. Воздух в него накачивают компрессорами от холодильников — три штуки, соединённые последовательно. Внутри трубы — поршень, деревянный диск с кожаными манжетами. Он скользит свободно и толкает ракету при выстреле. После вылета снаряда поршень останавливается о буртик у дульного среза, чтобы не вылететь наружу.

Сама ракета — это пластиковая труба чуть меньшего диаметра, с заглушками с обоих концов. В передней — боевая часть: фугасно-осколочная или зажигательная — смотря что нужно. В задней — сопло с запрессованной шашкой из пороха. Крылья — четыре подпружиненных лепестка из тонкой стали, прижатые к корпусу трубой. Как только ракета выходит из направляющей, пружины откидывают их в боевое положение, и снаряд, раскрыв крылья, включает маршевый двигатель и летит дальше — уже как планирующая ракета.

Стрельба выглядела так. Расчёт открывает казённик, вставляет ракету, закрывает замок. Наводчик выставляет угол по примитивному прицелу — рамка с мушкой и отметками для разных дистанций. Оператор дёргает рычаг, клапан открывается, сжатый воздух ударяет в поршень — и ракета срывается с направляющей. Выйдя из трубы, она раскрывает крылья, и через долю секунды включается маршевый двигатель. Дальность — до полутора-двух километров, а если пожертвовать нагрузкой, можно выжать и три. Точность — так себе, оружие площадное. Но при стрельбе по лагерю, осадным порядкам или флоту такой разброс был приемлем. Тем более что скорость перезарядки — минута-две при наличии нескольких ресиверов — позволяла давать залп за залпом, и одна такая установка на крыше заменила бы целую батарею пушек. По сути — оружие мечты. И будь такая возможность, производство поставили бы на поток. Но всё упиралось сразу в две вещи.

Первая — электричество. Компрессоры жрали ток, как голодные звери. Генератор, питавший их, работал на бензине, а бензина оставалось всё меньше — счёт шёл на десятки литров. Ветряки на крыше давали какой-то ток, но его едва хватало на освещение мастерских и зарядку аккумуляторов. А компрессоры требовали стабильного напряжения, иначе пневматика начинала сбоить. Так что наращивать число «комплексов» можно было только если найти новый источник энергии вроде турбин на реке, о чём пока даже не говорили.

Вторая — порох. На одну ракету уходило около килограмма только на топливную шашку, плюс заряд для боевой части. Такой расход был непозволителен. Пушки и пищали тоже требовали пороха, а его запасы после последнего боя просели до половины. Поэтому много ракет делать пока не получалось. Ждали. Во-первых, «урожая» с селитряных ям, куда свезли горы трупов. Процесс пошёл, но до первых кристаллов оставалось ещё несколько недель. Во-вторых — поставки серы. О ней договорились с Мстиславом: князь обещал прислать караван с серой из своих земель в обмен на стальные иглы и другие «сокровища». Если всё сойдётся — и селитра, и сера, — тогда дефицита не будет от слова совсем. Пороха хватит и для пушек, и для пищалей, и для ракет. Что было бы счастьем.