После концерта гости протрезвели. Песни Магомеда вытрясли из них хмель, и теперь за столом снова звучали трезвые голоса. Начался тот разговор, ради которого они и прибыли.

Мстислав поднял бокал с вином — на этот раз не кружку, а именно бокал, хрустальный, с тонкой ножкой, — и заговорил.

— Я подниму этот кубок за моего батюшку, великого князя Владимира. Да продлят боги его годы.

Все выпили. Мстислав поставил бокал и продолжил, уже без тоста, по-деловому:

— Батюшка думает о походе на Корсунь. Давно думает. И был бы рад видеть в своём войске вашу дружину. Флотом ли, конными, пешими — любыми. Грохочущее оружие, о котором столько говорят, помогло бы взятию крепости одним своим присутствием. Ромеи боятся его. Мы это знаем.

Генерал выслушал, не перебивая, покивал, потом поднялся и жестом пригласил князя к выходу.

— Прогуляемся, князь. Воздухом подышим. Есть разговор.

Они вышли. Сергей знал, зачем. Максимов не хотел при посторонних распространяться о пленении Зои и протоспафария.

Отсутствовали они долго. За столом успели выпить ещё по нескольку раз, и Сергей заметил, как градус снова пополз вверх. Сначала осторожно, потом всё смелее. К тому моменту, когда генерал и Мстислав вернулись, застолье опять гудело. Но сам князь выглядел иначе. Хмель, и так слетевший после песен Высоцкого, сошёл окончательно. Он был трезв, собран и весьма озабочен. Видимо, новость о двух пленниках императорской крови произвела впечатление.

Сергей, воспользовавшись паузой, вышел на воздух — размять ноги, глотнуть свежего ветра. У гостевого дома, под открытым небом, были накрыты столы для тех дружинников, что остались снаружи. Эксклюзивов им не выставили, но в спиртном не ограничивали. Итог получился закономерным: гости были пьяны в дым, как и дружинники Бабки, те, что были не на дежурстве и с удовольствием составили людям Мстислава компанию.

Сергей постоял, глядя на эту картину, усмехнулся и вернулся в дом. Там, за столом, князь и генерал о чём-то негромко переговаривались, склонившись друг к другу. Разговор явно шёл серьёзный. И, судя по выражению лица Мстислава, то, что он услышал от Максимова, меняло его планы.

В итоге просидели долго, почти до утра. Сергей дважды задрёмывал, роняя голову на грудь, но кое-как продержался. Когда наконец разошлись, за окнами уже серело.

До своей квартиры он добрался на автопилоте. Снял с себя ненавистные железки — бросил их грудой в углу и рухнул на диван, уснув ещё в полёте. Последнее, что помнил, — мягкий толчок подушки под головой. И всё. Темнота.

Проснулся снова от горна. Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, упирался прямо в лицо. Сергей зажмурился, прикинул угол — судя по всему, время близилось к десяти. Анна уже не спала. Она сидела на кухне, и оттуда тянуло запахом сваренного пшеничного кофе.

Поднявшись, он прошлепал в ванну, умываться, а закончив моцион, заглянул за перегородку, где в кроватке спал сын. Постоял над ним несколько секунд, потом прошёл на кухню.

Анна поставила перед ним кружку с дымящимся напитком и тарелку с остатками вчерашнего хлеба, накрытого кусочком сыра.

— Опять тревога? — спросила она.

— Не знаю, — Сергей отхлебнул кофе, поморщился — тот горчил. — Вряд ли. Будь что-то серьёзное, до сих пор бы дули. Может, заметили кого?

Он выглянул в окно, но причину тревоги с этого ракурса не увидел. Только обычная утренняя суета: рыбаки тянули сети к воде, у кузницы разводили огонь, на плацу уже строились отроки. Всё как всегда.

Закончив завтрак, Сергей поднялся и принялся надевать доспех. День сулил жару, и при одной только мысли о стоянии в железе под солнцем портилось настроение. Но иначе никак. Он воевода, поэтому должен соответствовать. На него смотрят, на него ровняются. Он затянул ремни, поправил перевязь, получил поцелуй от Анны и вышел.

Первым делом на крышу. И не столько чтобы выяснить, почему дудели, сколько по привычке. Почти каждое своё утро он начинал с кругового обзора. Поднимаясь по лестнице, с сожалением глянул на бездействующий лифт. После вчерашнего он хоть и не болел похмельем, но чувствовал себя порядком уставшим. Разбитость какая-то, что ли…

На крыше было спокойно. Дежурные заступили не так давно и сонными пока не выглядели. На вопрос, что случилось и по какому поводу дули тревогу, Сергей получил ответ ожидаемый:

— Заметили что-то на холмах. Пока присматривались — оно исчезло. Может, косули.

Понимая что каких-то особых подробностей не услышит, Сергей кивнул и прошёлся по периметру крыши, осматриваясь. Всё как всегда, кроме стоящих на якоре ладей. Печи дымили — к домне и той, что для обжига кирпича, прибавилась ещё одна, в которой обжигали известняк. Неподалёку, на обрыве, нашли выход породы и потихоньку таскали, производя так необходимую для селитряных ям и строительства известь. Процесс не сложный: добыл — обжёг — погасил. Но нужны объёмы, тем более при том количестве новых ям, которые закладывали. И дрова. По ближайшим берегам и так лесов немного, а такими темпами, какие требовались, скоро совсем не останется. Домна работала на древесном угле, его выжигали внизу, в специальных ямах. И по-хорошему, для всего остального нужен уголь каменный, но поблизости его не было, а искать за тридевять земель требовало ресурсов.

В первую очередь — людских. Люди. Вот чего постоянно не хватало девятиэтажке. Рабочих рук. Гребцов. Кузнецов. Строителей. Тех, кто будет добывать, обжигать, копать, таскать. Двести освобождённых с дромона — это хорошо. Но мало. Катастрофически мало для того, что они затеяли.

Примерный план на этот день Сергей представлял. Сначала завтрак в той же компании. Потом обход территории — показать князю всё, что ему интересно. Когда Сергей сопровождал Владимира, тот лично заглянул за каждый угол и залез в каждую щель. Мстислав, конечно, не отец, но тоже своего не упустит. Единственное табу — девятиэтажка. Туда чужих пускать пока не собирались. Хватит с них гостевого дома.

После обхода — обед, переговоры и плавный переход в ужин, за которым снова пир. Владимира хватило на три дня такого пьянства. Насколько хватит Мстислава, Сергей не знал. Но, ввиду возраста, подозревал, что молодой князь старшему не уступит.

Глядя на поселение сверху, Сергей заметил генерала со свитой из витязей. Они неторопливо спускались вниз, нацеливаясь на гостевой дом. Максимов шагал впереди, и даже отсюда было видно, что он уже при полном параде.

Отвлекаясь от генерала, Сергей присмотрелся к дежурной страже и удовлетворённо хмыкнул. Бдят. По двое на вышках, ещё трое у ворот, и лучники на стене.

Сергей многое знал о властьпридержащих этого времени. Основное — от Анны, кое-что добыл сам в умных книжках, которые она же и подсовывала. Сейчас, глядя на ладьи Мстислава и вспоминая Владимира, он мысленно раскладывал их по полочкам. Не из праздного любопытства. От того, с кем имеешь дело, зависит, как строить разговор и чего ждать завтра.

Вот Святослав. Отец Владимира, дед Мстислава. Анна говорила о нём с какой-то странной смесью восхищения и досады. Воин до мозга костей. Иду на Вы — это его стиль. Не предавал, не интриговал, просто шёл напролом. Но и власть ему была не нужна — он хотел славы и добычи, а не сидеть в Киеве и разбирать тяжбы. Бросил сыновей по городам и ушёл в поход, из которого не вернулся. Печенеги убили его именно потому, что он действовал в одиночку, без подстраховки. Идеальный штурмовик. Абсолютно негодный союзник в строительстве государства. С таким можно брать крепости, но нельзя строить общий дом.

Владимир — другое дело. Этот ничего не забывал. Рогнеда назвала его робичичем — он сжёг Полоцк и убил её отца. Брата Ярополка убрал чужими руками, через подкупленного воеводу. Варягов, что помогли ему взять Киев, выпроводил в Византию, посоветовав императору рассредоточить их — цинично, но эффективно. Он был прагматиком до мозга костей. Цель оправдывала средства, и он использовал их, не мучаясь угрызениями. Но при этом — гениальный стратег. Понимал, что власть — это не только меч, но и вера, и стройки, и законы. С ним можно работать, но держа в уме, что его цель — величие Руси и его собственной власти, и она всегда будет на первом месте. Он ценит реальную силу и преданность. Но как только польза иссякнет или он заподозрит угрозу — сентиментальность исчезнет мгновенно. С ним нужно быть незаменимым. И никогда не забывать, по какому количеству трупов близких людей он прошел к трону.

Мстислав — третий. И здесь Сергей, глядя на ладьи, думал, что этот — другой. Он был воином, как дед, но без его бесшабашности. Прямой, честный, не склонный к интригам. Описанный в учебнике его бой с Редедей — это не подлость, не удар в спину, а честный поединок один на один. Он не посягал на Киев при жизни отца, не лез в усобицы, пока его не вынудили. И даже выиграв, не сел на киевский стол, а предложил брату мир. Для него власть — это его земля, его дружина, его право. Не мания величия. Если Мстислав назвал кого-то союзником, он не ударит в спину. Его слово крепко, его меч остр, его честь не продаётся. Для Новороссийска он — идеальный протектор. Единственное, чего нельзя делать — унижать его или ставить в положение, где он должен выбирать между честью и выгодой. Он выберет честь, даже если это разрушит политический расклад.

Сергей ещё раз посмотрел на ладьи и подумал о Володе. Мальчишка, который упрямо бил в барабан, когда его товарищу снесло голову. Сын Мстислава. Внук Владимира. Правнук Святослава. В нём смешалась кровь всех троих, и кто знает, что из этого вырастет. Прямолинейная честность отца, политическая гибкость деда, воинская доблесть прадеда — всё это могло сделать его идеальным правителем. Или разорвать на части.

Сергей вздохнул и двинулся вниз, к гостевому дому. Там уже собирались на завтрак. День обещал быть долгим. А мысли о князьях и их характерах он отложил на потом.

Только вот встретили его не так, как он рассчитывал. Сергей надеялся тихо пристроиться где-нибудь с краю, за спинами витязей, и не отсвечивать. Но не вышло.

Едва он приблизился, как пространство взорвалось восторженным рёвом. Те, кто ещё вчера косился на него с опаской, теперь орали, и трясли оружием. Сергей насторожился — такой приём был ему непонятен. Он переглянулся с Вадимом, но тот только пожал плечами и хмыкнул.

Мельком пробежав глазами по толпе, Сергей заметил перемену. Дружинники Мстислава, не так давно одетые в простые, заслуженные кольчуги, сегодня щеголяли обновками. Вон тот, молодой с перебитым носом, красовался в ламеллярном доспехе — стальные пластины сияли на солнце, и на каждой была гравировка: хазарский узор, бегущие волки. Другой, пожилой гридень, натянул поверх кольчуги богатый пояс с серебряными бляхами и привесил к нему саблю в ножнах, отделанных чернью. Третий, совсем юный, вертел в руках шлем с бармицей и личиной. Остальные тоже обзавелись чем-то новым: у кого-то шлем с медным навершием, у кого-то наручи с позолотой, у кого-то плащ, подбитый мехом.

Сергей перевёл взгляд на людей Бабки. Те стояли поодаль, у дверей, и вид у них был… немного смущённый. С них исчезла вчерашняя трофейная роскошь. Здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой теперь щеголял в простой, хоть и добротной кольчуге — явно с чужого плеча. Другой, ещё вчера носивший саблю с серебряной рукоятью, теперь держал на поясе обычный меч в простых ножнах.

Сергей сообразил быстро. Напившись вчера, эти храбрые воины устроили обмен. А может, и не просто обмен — кто-то проиграл доспех в кости, кто-то сменял на вино, кто-то просто подарил в знак дружбы. Теперь все выглядели примерно одинаково пёстро: у одного дорогой шлем, но простой меч, у другого богатый пояс, но латаная кольчуга. Смешение стилей, эпох и народов — хазарские пластины, варяжские кольчуги, славянские плащи — всё перемешалось, как в котле.

Он поймал взгляд Бабки. Тот стоял у дверей, скрестив руки на груди, и смотрел на своих людей с тем же выражением, с каким отец смотрит на расшалившихся детей.

Из толпы вышел Мстислав. Без шапки, плащ сбился набок, но глаза сияли. Подошёл к Сергею и трижды обнял, крепко, по-мужски.

— Воевода, — произнёс он, отступив на шаг, но всё ещё держа Сергея за плечи. — Мне рассказали о твоём искусстве. Ты вышел один против целого войска и снёс голову лучшему воину хана ханов. А после потребовал добавки. — Он усмехнулся. — Я верю. Тысячи глаз не могут обмануть. Но есть и сомневающиеся.

Сергей пожал плечами:

— Мне-то какое дело?

На его жест никто не обратил внимания. Толпа расступилась, и вперёд вышел молодой дружинник. Очень молодой — лет восемнадцати, не больше. Но уже сейчас было видно: из него вырастет настоящий воин. Широкий в плечах, высокий, мощный, мышцы перекатываются под кольчугой. Русые волосы, забранные в тугой хвост, и раскосые чёрные глаза — от смешения кровей. На поясе у него висел не меч, а сабля — кривая, хазарской работы, с рукоятью, оплетённой тёмной кожей. Поверх кольчуги — простой кафтан, без украшений. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет: волчий клык.

Сергей знал этого парня, ему рассказывали про него вчера. Звали его Темир, но в сотне кликали Степко. Сын печенежского хана и русской пленницы. Братья убили его мать, он бежал, и Мстислав подобрал его — оценил отчаянную храбрость и знание трёх языков. И теперь тот служил князю вернее иного природного руса.

Мстислав кивнул на него:

— Это Темир. Он говорит, что Ханубека могли одолеть только колдовством, а не честной сталью.

Степко шагнул вперёд и сказал всего два слова:

— Не верю.

Сергей посмотрел на парня, на его бледное лицо, на то, как дрожит жилка на виске. Этот юноша действительно не мог поверить, что кто-то одолел величайшего воина степи без колдовства. Потому что для него Ханубек был легендой. А теперь легенда пала — и кто-то должен доказать, что это правда.

— Хорошо, — сказал Сергей, радуясь что сомневающийся всего лишь пацан, а не какой-нибудь монстр меча и топора, которых среди дружинников хватало. — Я докажу.

Толпа одобрительно загудела. Мстислав поднял руку, призывая к тишине, и отдал короткий приказ. Дружинники начали расчищать площадку. Предстоял поединок. Не до смерти — князь специально оговорил это, — но до первой крови или до признания. Сергей расстегнул перевязь, снял парадный доспех и надел простую кольчугу переданную кем-то из окружающих. Степко сделал то же самое — стащил кафтан, поправил пояс с саблей.

Подготовка заняла несколько минут. Зрители образовали широкий круг. Бабка, назначенный судьёй, встал в центре и поднял руку. Принесли щиты — круглые, деревянные, обтянутые кожей. Сергей взял свой, взвесил, проверил крепления. Степко взял второй.

— До первой крови или до признания, — объявил Бабка. — Князь свидетель, дружина свидетель. Сходитесь.

И опустил руку.

Первый удар Темир нанёс без промедления. Сабля взлетела, описала сверкающую дугу и обрушилась наискось — так рубят степняки, целясь не в доспех, а в сочленение, туда, где кольчуга переходит в наплечник. Сергей принял удар на щит, но сабля скользнула по коже, оставив глубокую зарубину, и он почувствовал, как дрогнула рука. Быстрый. Очень быстрый. И злой.

Темир кружил вокруг него, двигаясь по-степному — мягко, пружинисто, не отрывая пяток от земли. Его раскосые глаза горели сосредоточенностью. Сергей выждал. Он знал: молодость берёт скоростью, но не выносливостью. Нужно дать ему выложиться. Ещё один удар — сабля свистнула у самого виска, и Сергей ушёл в сторону, пропуская клинок мимо. Ответил коротко — меч лязгнул о край щита, Темир даже не покачнулся.

Они сошлись снова. Темир атаковал яростно, без передышки — сабля мелькала, рассекая воздух, и каждый удар был нацелен туда, где кольчуга не прикрывала тело. Сергей принимал их на щит, но дерево трещало, кожа лопалась, и после третьего столкновения щит разлетелся в щепы. Он отбросил обломки и ударил в ответ, расколов щит Темира.

Теперь оба стояли друг против друга, вооружённые только клинками, и толпа затаила дыхание. Все понимали: сейчас начнётся настоящее.

И Сергей начал.

Он двинулся вперёд — не так, как раньше, а легко, почти танцуя. Темир ударил, целясь в грудь, но Сергей ушёл в сторону, пропуская саблю мимо, и даже не ответил. Только улыбнулся — спокойно, как учитель, который даёт ученику показать всё, что тот умеет.

Темир взревел и бросился в новую атаку. Сабля описывала широкие дуги, рассекала воздух, но каждый раз встречала пустоту. Сергей уклонялся, нырял под удары, отступал ровно настолько, чтобы клинок проходил в пальце от кольчуги, и ни разу не поднял меч для блока. Он играл. И это видели все.

— Быстрее, Степко, — бросил он негромко. — Ты же хотел доказать.

Темир зарычал, и в его глазах мелькнула ярость. Он рванулся вперёд, забыв о защите, и нанёс рубящий удар сверху — страшный, способный раскроить череп. Сергей шагнул в сторону, пропуская саблю, и одновременно коротко, почти небрежно ударил плашмя по запястью. Сабля звякнула и вылетела из разжавшихся пальцев, описав дугу и воткнувшись в землю в трёх шагах.

Темир замер. Сергей, не останавливаясь, локтем ударил его в лицо, развернул и заставил опуститься на колени. Остриё меча упёрлось в горло.

— Ну что, теперь веришь?

Темир дышал тяжело, хватая ртом воздух, и в его раскосых глазах больше не было сомнения.

— Верю, — выдохнул он.

Сергей убрал меч и протянул руку. Темир, помедлив, ухватился за неё и поднялся. Он был бледен, на скуле наливался синяк, но глаза смотрели прямо. И в них больше не было сомнения.

— Ты — великий воин, — сказал он глухо. — Прости меня.

Сергей сунул меч в ножны и пожал плечами.

— Бывает.

Толпа взорвалась. Дружинники орали, стучали оружием, и в этом рёве смешалось всё — и облегчение, и восторг, и почти суеверный ужас перед тем, что они только что видели.