Первые три недели в Редмонде длились вечность, а дальше время до конца семестра пролетело за миг. Студенты не успели оглянуться, как первые экзамены были уже на носу. Однако после усиленной подготовки все сдали их в большей или меньшей степени успешно. Среди первокурсников лидировали Энн, Гилберт и Филиппа; Присцилла не намного им уступала; Чарли Слоун тоже сдал экзамены вполне прилично. Вид у него был такой довольный, словно он был первым по всем предметам.

– Не могу поверить, что завтра в это время я буду в Зеленых Крышах, – сказала Энн накануне отъезда. – И все же это случится. А ты, Фил, будешь в Болинброке и увидишься с Алеком и Алонсо.

– Жду не дождусь, – подтвердила Фил, покусывая шоколадную конфету. – Они такие милые. Будут танцы, поездки, веселье без конца. Но вам, королева Энн, никогда не прощу, что эти каникулы вы проведете не со мной.

– Зная тебя, Фил, я догадываюсь, что «никогда» означает «три дня». Очень любезно с твоей стороны пригласить меня в Болинброк, и я как-нибудь с удовольствием туда поеду. Но только не в этом году. Мне просто необходимо побывать дома. Я всем сердцем туда стремлюсь.

– Не думаю, что тебе будет весело, – насмешливо заметила Фил. – Устроят пару посиделок по шитью стеганых одеял, и все старые сплетницы будут критиковать тебя и шушукаться за спиной. Ты умрешь от скуки и одиночества.

– В Эйвонли от одиночества? – Энн стало смешно.

– А вот если б поехала со мной, провела бы время шикарно. Вы покорили бы Болинброк, королева Энн, своими чудесными волосами, неповторимым стилем… да всем. Ты не похожа на других. У тебя был бы ошеломительный успех… а я грелась бы в лучах твоей славы… «не роза, но подле розы». Решайся, Энн.

– Твоя картина светского триумфа впечатляет, но я покажу тебе другую. Я еду домой в старый деревенский дом, когда-то зеленый; теперь, изрядно поблекший, он стоит среди голых яблоневых садов. Внизу бежит ручей, за ним – декабрьский еловый лес, где я часто слышала звуки арфы, на струнах которых играют ветер и дождь. Неподалеку пруд, сейчас он хмурый и погруженный в себя. В доме две пожилые женщины – одна высокая и худая, другая полненькая толстушка, еще там двое близнецов: девочка – образцовый ребенок, а мальчика миссис Линд называет «исчадьем ада». А наверху меня ждет маленькая комната под крышей, в ней до сих пор витают мои детские мечты. Там стоит большая кровать и на ней пышная перина, которая после пансионского матраса кажется верхом роскоши. Как тебе такая картина, Фил?

– Не очень-то веселая, – скривила рожицу Фил.

– Но я не сказала тебе о том, что все преобразит, – мягко продолжила Энн. – Там меня ждет любовь, Фил, верная, нежная любовь, какую я нигде больше не найду. С ней моя картина становится шедевром, правда? Пусть краски и не очень яркие.

Фил отодвинула коробку с шоколадом, молча встала и, подойдя к Энн, обняла ее.

– Хотела бы я быть такой, как ты, – просто сказала она.

Уже следующим вечером Диана ждала Энн на станции в Кармоди. Домой они возвращались вместе под молчаливым, глубоким, звездным небом. На подъезде к Зеленым Крышам стало видно, что дом основательно подготовился к празднику. Во всех окнах горел свет, разрывая темноту, и расцветал огненно-алыми бутонами на темном фоне Зачарованного Леса. Во дворе пылал яркий костер, а вокруг него весело плясали две маленькие фигурки. Когда коляска свернула под тополя, одна из фигурок издала дикий крик.

– Дэви называет этот вопль индейским боевым кличем, – сказала Диана. – Его научил работник мистера Харрисона. И Дэви последнее время постоянно практиковался, чтобы встретить тебя этим приветствием. Миссис Линд говорит, что она из-за этого на грани нервного срыва. Дэви подкрадывается к ней сзади и орет во весь голос. Праздничный костер тоже его выдумка. Он две недели собирал хворост и приставал к Марилле, чтобы та разрешила полить кучу керосином перед тем, как поджечь. Судя по запаху, он ее уговорил, хотя миссис Линд до последнего не сдавалась, говоря, что Дэви сожжет себя и всех остальных, если ему такое позволить.

К этому времени Энн уже вылезла из коляски. Дэви в восторге обхватил ее колени, и даже Дора прильнула к руке.

– Классный костер, правда, Энн? И смотри, какие яркие искры взлетают, если помешать в нем кочергой! Это все для тебя, Энн! Как я рад, что ты приехала домой!

Отворилась дверь, и на фоне льющегося из кухни света возник темный силуэт Мариллы. Она предпочла встретить Энн в тени, боясь, что не выдержит и заплачет от радости, и тогда уже не будет той сдержанной, суровой Мариллой, которая считает неприемлемым открытое проявление чувств. За ней вышла миссис Линд – все та же добрая, почтенная особа. Любовь, о которой Энн говорила Фил, окутала ее нежностью и заботой. Ничто на свете не может сравниться с семьей, старыми друзьями и Зелеными Крышами! Как сияли глаза Энн, когда они сидели за полным разными вкусностями праздничным столом, как раскраснелись ее щеки, каким серебристо-звонким был смех! И Диана останется у них на всю ночь! Как в старые добрые времена! И на столе стоял парадный, с розовыми бутонами сервиз! А это было для Мариллы высшим проявлением чувств!

– Думаю, вы с Дианой проболтаете всю ночь, – насмешливо заметила Марилла, когда девушки поднимались по лестнице. После такого явного проявления чувств с ее стороны она испытывала некоторое смущение.

– Конечно, – весело согласилась Энн. – Только сначала уложу Дэви. Он на этом настаивает.

– А как иначе! – сказал Дэви, когда они поднялись. – Хочется, чтобы кто-то слушал, когда я читаю молитвы. Какой интерес молиться одному?

– Ты в это время не один, Дэви. С тобой всегда Бог.

– Но Его не видно, – возразил Дэви. – Я хочу молиться при том, кого я вижу. Только не при Марилле и миссис Линд.

Дэви не торопился приступить к молитве и после того, как на него натянули серую фланелевую ночную рубашку. Он стоял перед Энн, потирая одной босой ногой другую, и словно не решался что-то сказать.

– Ну, дорогой, становись на колени, – сказала Энн.

Дэви подошел и спрятал лицо на груди у Энн, но на колени не встал.

– Энн, – проговорил он еле слышным голосом. – Я не могу молиться. Уже неделю не могу. И вчера не молился, и позавчера.

– Но почему, Дэви? – мягко спросила Энн.

– А ты не будешь злиться? – проговорил он умоляющим голосом.

Энн посадила себе на колени маленького мальчика в серой фланелевой рубашке и прижала к плечу кудрявую головку.

– Разве я когда-нибудь злилась, когда ты со мной делился, Дэви?

– Нет, никогда. Но вид у тебя был часто расстроенный, а это еще хуже. То, что скажу сейчас, может тебя сильно расстроить… и ты будешь стыдиться меня… наверное, будешь.

– Ты сделал что-то нехорошее, Дэви? И потому не можешь молиться?

– Нет, ничего не сделал… пока. Но хочу сделать.

– Что ты хочешь сделать, Дэви?

– Я… я хочу произнести плохое слово, Энн, – с усилием проговорил Дэви. – Я слышал его от работника мистера Харрисона на прошлой неделе и с тех пор все время думаю об этом слове и хочу сказать вслух… даже когда читаю молитву.

– Тогда скажи, Дэви.

Дэви с удивлением поднял пылающее лицо.

– Но, Энн, это ужасное слово.

– Говори!

Дэви бросил на Энн недоверчивый взгляд и затем тихо произнес дурное слово. И тут же прижался к ней лицом.

– О, Энн, я никогда больше его не скажу. Мне и не захочется. Я знал, что оно плохое, но не понимал, насколько… плохое.

– Уверена, ты больше никогда его не произнесешь. Даже мысленно. И я бы на твоем месте не водилась с этим работником.

– Знала бы ты, какие обалденные боевые кличи он издает, – сказал Дэви с некоторым сожалением.

– Ты ведь не хочешь, чтоб твоя голова была набита мусором из плохих слов, правда, Дэви? Они отравляют сознание, изгоняя хорошие и мужественные мысли.

– Не хочу. – Было видно, что мальчик глубоко задумался.

– Тогда не сближайся с теми людьми, которые их употребляют. А теперь ты можешь молиться, Дэви?

– О, да. – Дэви с готовностью сполз с кровати и встал на колени. – Очень даже могу. Мне теперь не страшно произносить «И если смерть во сне придет», – как было, когда я хотел сказать то слово.

Вероятно, в эту ночь Энн и Диана поделились друг с другом всем, что накопилось за время разлуки, но это осталось между ними. За завтраком обе были свежими, глазки у них весело блестели, словом, они выглядели так, как только молодые девушки могут выглядеть после бессонной ночи и тайных признаний. Снег еще не выпал, но когда Диана по бревенчатому мостику возвращалась домой, в воздухе носились белые хлопья и опускались на буро-серые поля и леса, застывшие в лишенном сновидений сне. А вскоре отдаленные склоны и холмы затянулись призрачным туманом, словно бледная осень накинула на себя нежную вуаль невесты, застыв в ожидании снежного жениха. Так что Рождество в Эйвонли все же состоялось и прошло чудесно. Утром принесли письма и подарки от мисс Лаванды и Пола. Энн открыла их в веселой, праздничной атмосфере кухни Зеленых Крыш, наполненной тем, что Дэви, принюхавшись, назвал «зашибенским ароматом».

– Мисс Лаванда и мистер Ирвинг поселились в своем новом доме, – сообщила Энн. – Нет сомнений – мисс Лаванда совершенно счастлива. Это чувствуется по тону письма… здесь еще несколько слов от Шарлотты Четвертой. Бостон ей не нравится, и она отчаянно скучает по дому. Мисс Лаванда просит меня, когда я окажусь дома, зайти в Обитель Эха, растопить камин, проветрить и освежить дом и заодно осмотреть подушки – вдруг отсырели? Думаю, мы с Дианой на следующей неделе можем туда пойти и заодно провести вечер с Теодорой Дикс. Я соскучилась по ней. Кстати, Людовик Спид все еще за ней ухаживает?

– Говорят, что так, – сказала Марилла. – И похоже, что ухаживание затянется. Все уже не верят, что дело закончится свадьбой.

– Будь я Теодорой, поторопила бы его, – сказала миссис Линд, и ее заявление ни у кого не вызвало сомнений.

Пришло поздравление и от Филиппы. В нем, написанном ее характерным небрежным почерком, содержались подробности встреч с Алеком и Алонсо, перечислялось, что они говорили и делали и как выглядели при первом свидании.

«Я до сих пор не решила, за кого из них выйти, – писала Фил. – Как было бы хорошо, если б ты находилась рядом и приняла решение за меня. Кому-то придется это сделать. При встрече с Алеком у меня екнуло сердце, и я подумала: «Вот он – моя судьба». Но когда пришел Алонсо, сердце снова ускоренно забилось. Так что поведение сердца – не точный признак, хотя во всех романах, что я читала, меня в этом убеждали. Но твое сердце, Энн, встрепенется при встрече с Прекрасным Принцем, правда? Видно, с моим – что-то не так. Зато время я провожу здесь великолепно. Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь! Сегодня идет снег, и я в восхищении. Я боялась, что в этот раз у нас будет «зеленое» Рождество, чего я просто терпеть не могу. Ну, когда в Рождество все вокруг грязно-коричневого цвета и вид такой, будто этой грязи лет сто. Вот это называется «зеленым» Рождеством. Не спрашивай меня почему. Как говорит лорд Дандрери[19]: «Есть вещи, уразуметь которые не может никто».

Энн, было у тебя такое, что ты садишься в трамвай и обнаруживаешь, что у тебя нет денег на билет? У меня такое случилось на днях. Это просто ужас! У меня был с собой пятицентовик. Я думала, он в левом кармане пальто. Сев на место, я полезла за монетой, но ее там не было. Меня прошиб холодный пот. Я сунула руку в другой карман. И там нет. По телу прошла дрожь. Пошарила в боковом кармане. Тот же результат.

Я сняла перчатки, положила рядом на сиденье и снова обшарила все карманы. Монеты нигде не было. Тогда я встала, подпрыгнула и осмотрелась. На пол ничего не упало. В трамвае было полно людей, возвращавшихся из оперы, все с интересом уставились на меня, но на такие пустяки мне наплевать.

Я даже подумала: не сунула ли монету случаем в рот, а потом ненароком проглотила?

Что делать, если кондуктор остановит трамвай и высадит меня? Вот будет конфуз! Поверит ли он, что я жертва собственной рассеянности, а не убежденная преступница, решившая бесплатно прокатиться? Как мне хотелось, чтобы рядом оказались Алек или Алонсо! Но их не было, и все потому что я в них нуждалась. Когда они не нужны – оба тут как тут. Я не могла решить, что скажу кондуктору, когда он подойдет. Как только на ум приходило одно объяснение, я чувствовала, что оно неубедительное, и начинала искать другое. Казалась, не оставалось иного выхода, кроме как отдаться на волю Провидения, но при всей отрадности этой мысли я ушла недалеко от старушки, которая, услышав во время шторма совет капитана довериться милости Божьей, воскликнула: «О, капитан, неужели дела настолько плохи?»

И как обычно бывает, когда я потеряла всякую надежду на благополучный исход, а кондуктор поднес свой ящичек моему соседу, я вдруг вспомнила, куда положила эту противную монету. Я ее все-таки не проглотила. Выудив монету из указательного пальца перчатки, я опустила ее в ящик. Широко улыбнувшись пассажирам, я почувствовала, что мир вновь прекрасен».

Прогулка в Обитель Эха не уступала прочим рождественским радостям. Энн и Диана отправились туда знакомым путем через буковый лес, захватив с собой корзинку с ланчем. Дом не открывали со дня свадьбы мисс Лаванды, и вот он вновь распахнул свои двери навстречу ветру и солнечному свету, а пламя каминов окрасило веселыми бликами комнаты. Аромат засушенных розовых лепестков вновь носился по дому. Казалось, мисс Лаванда вот-вот вбежит в комнату легкими шагами, приветствуя гостей искрящимся взглядом карих глаз, а Шарлотта Четвертая с голубыми бантами и с улыбкой до ушей заглянет в дверь. И Пол будет бродить неподалеку, погруженный в свои фантазии.

– Я чувствую себя призраком, вернувшимся в залитое лунным светом прошлое, – засмеялась Энн. – Давай выйдем в сад и послушаем, здесь ли эхо. Возьми рожок. Он все там же, за кухонной дверью.

Эхо было дома, за белой рекой, такое же серебристое и многоголосое, как и раньше. И когда оно стихло, девочки снова заперли дом и покинули Обитель Эха, затерявшись в розовом и шафранном зимнем закате.