– Какие у вас планы на сегодня, девочки? – спросила Филиппа, зайдя к Энн в субботу днем.

– Хотим пойти в парк погулять, – ответила Энн. – Хотя мне стоило бы остаться дома и дошить блузку. Но разве можно работать в такой день? В воздухе ветает нечто такое, что будоражит кровь и волнует душу. Пальцы мои задрожат, и шов будет неровный. Так что вперед – в парк, к соснам.

– «Хотим» включает еще кого-то, кроме тебя и Присциллы?

– Да, Гилберта и Чарли. Будем рады, если и ты присоединишься.

– Тогда я буду без кавалера, а это непривычно для Филиппы Гордон.

– Новые впечатления расширяют кругозор. После этого опыта ты будешь сочувствовать бедняжкам, которым частенько приходиться гулять в одиночестве. А где же жертвы твоей красоты?

– Ох, я от них устала, не хочу, чтоб сегодня меня беспокоили. Легкая хандра охватила меня – ничего, впрочем, серьезного. На прошлой неделе я написала Алеку и Алонсо, вложила оба письма в конверты, надписала адреса, но не запечатала. Тогда и произошел этот смешной случай. То есть, Алек нашел бы его смешным, но не Алонсо. Я торопилась, но все же решила сделать приписку (как я думала, к письму Алека). А потом отправила оба письма. Сегодня утром я получила ответ Алонсо. Представляете, девочки, я случайно добавила постскриптум к его письму, и Алонсо был в ярости. Конечно, он скоро остынет – да хоть бы и нет, – но день испорчен. И я решила пойти к вам – поднять настроение. Когда начнется футбольный сезон, у меня не будет ни одной свободной субботы. Футбол – моя страсть! У меня есть прелестная шляпка и свитер в полоску цветов Редмонда – я их надену на игры. Со стороны буду походить на рекламу парикмахерской[18]. А твой Гилберт Блайт избран капитаном команды первокурсников, знаешь?

– Да. Он сказал нам вчера вечером, – поспешила с ответом Присцилла, видя, что Энн, возмущенная местоимением «твой», не собирается отвечать. – Они с Чарли заходили. Мы заранее знали об их визите и основательно подготовились, убрав подальше все подушечки мисс Ады. Особенно изысканную, с рельефной вышивкой, я сняла со стула и от греха подальше засунула под него. Мне казалось, так будет безопаснее. И что ты думаешь! Чарли Слоун направился прямиком туда, увидел на полу подушку и, решив, что это непорядок, торжественно ее извлек, положил на стул и восседал на ней весь вечер. Боже, что стало с подушкой! Сегодня мисс Ада со своей вечной улыбкой, за которой таился упрек, спросила меня, почему я позволила сидеть на подушке. Я ответила, что не разрешала, просто так сошлись звезды, а определенную роль тут сыграл «слоунизм», с которым я не в силах бороться.

– Подушки мисс Ады ужасно действуют на нервы, – сказала Энн. – На прошлой неделе она закончила еще две – от плотной вышивки места на них свободного не осталось – и набила до упора. В комнатах подушки уже все заполонили, и мисс Ада разместила их у стены на лестничной площадке. Те постоянно падают, а когда идешь по лестнице в темноте, то и дело о них спотыкаешься. В прошлое воскресенье, когда доктор Дэвис возносил молитву за всех, кто подвергается опасности в морской стихии, я мысленно прибавила: «и за тех, кто живет в домах, где задыхаешься из-за обилия подушек». Ну, вот мы и готовы. Я вижу мальчиков, которые идут к нам через кладбище. Ну что, Фил, решишься соединить свою судьбу с нашей?

– Да, если разрешите идти рядом с Присциллой и Чарли. Последняя степень одиночества все же не для меня. Я вот не понимаю, Энн, зачем такому симпатяге, как Гилберт, водиться с этим пучеглазым?

Энн напряглась. Не то чтоб она была в восторге от Чарли Слоуна, однако он был из Эйвонли, и никто со стороны не имел права над ним смеяться.

– Чарли и Гилберт всегда были друзьями, – произнесла она холодно. – Чарли – хороший друг, а глаза он себе не выбирал. И за них не в ответе.

– Ни за что не поверю! Конечно, в ответе. Наверно, в прошлой жизни совершил нечто ужасное, и теперь несет за это наказание. Мы с Прис собираемся сегодня подшучивать над ним всю дорогу, будем делать это открыто – не за спиной, но он этого даже не заметит.

И, надо сказать, «плутовки», как назвала их Энн, выполнили свои «благие намерения». Чарли же пребывал в блаженном неведении. Значит, он совсем неплох, думал Чарли, если с ним гуляют две привлекательные девушки, особенно Филиппа Гордон – известная красотка. Может, это откроет глаза Энн, и она поймет, что есть люди, которые могу оценить его по достоинству.

Гилберт и Энн немного отстали. Они шли под сенью сосен по извилистой тропе, вьющейся вдоль берега бухты, и наслаждались тишиной и спокойствием прекрасного осеннего дня.

– Эта тишина сродни молитве, правда? – сказала Энн, подняв глаза к сияющему небу. – Как я люблю сосны! Кажется, что их корни уходят глубоко в романтику прошлых веков. Какое утешение – вырваться иногда сюда и тихо поговорить с ними. Здесь я всегда чувствую себя счастливой.

– «Гор одинокая просинь…

И, повинуясь волшебству,

Как темные иголки с сосен,

Заботы канули во тьму», – закончил Гилберт. – Действительно, в присутствии этих великанов наши заботы кажутся такими мелкими, правда, Энн?

– Если меня когда-нибудь постигнет большое горе, я буду искать утешение у сосен, – задумчиво произнесла Энн.

– Надеюсь, такого не будет, – отозвался Гилберт, у которого не увязывалась мысль о горе с идущим рядом живым и веселым существом. Ему еще не открылось, что тот, чей дух воспаряет до небес, может впасть в глубокое отчаяние, а тот, кто ярче радуется, особенно остро страдает.

– Нет, когда-нибудь обязательно будет, – размышляла Энн. – Сейчас моя жизнь похожа на поднесенную к губам чашу счастья. Но в каждом вине есть небольшая горчинка. И когда-нибудь я ее отведаю. Надеюсь, тогда буду сильной и храброй и смогу выдержать удар. И еще хочется, чтоб несчастье случилось не по моей вине. Помнишь, как доктор Дэвис сказал в воскресной проповеди, что беды, которые посылает Господь, несут в себе также утешение и силу, а беды, которые навлекаем на себя сами – нашей глупостью или порочностью, – переносятся труднее всего? Но в такой прекрасный день, как этот, грех говорить о несчастьях. Нужно наслаждаться чистой радостью бытия.

– Будь моя воля, я оставил бы в твоей жизни только счастье и радость, – произнес Гилберт тоном, который означал для Энн «впереди опасность».

– С твоей стороны это было бы неразумно, – поспешно перехватила она инициативу. – Жизнь была бы неполной без испытаний и горестей… но, боюсь, мы это признаем, только когда у нас все в порядке… Давай поторопимся. Наши друзья уже в беседке и машут нам оттуда.

Молодые люди сидели в беседке и любовались багровым с золотом осенним закатом. Слева от них в фиолетовой дымке растворились крыши и шпили Кингспорта; справа протянулась гавань, закат расписал ее в фантастические медно-розовые краски. Впереди мерцала атласно-гладкая, отливающая серебром вода, а вдали вырисовывались в тумане мягкие очертания острова Уильяма, охранявшего город, как огромный бульдог. Маяк посылал сквозь туман свой зловещий свет, на который отвечал другой маяк вдали.

– Доводилось ли вам видеть столь впечатляющее зрелище? – задала вопрос Филиппа. – Меня не особенно тянет на остров Уильяма, а если б и потянуло, не факт, что я туда бы попала. Взгляните на часового у флага на вышке форта. Он словно сошел со страниц романа, вам не кажется?

– Если зашла речь о романах, – сказала Присцилла, – мы искали вереск, но, понятное дело, не нашли. Наверное, его время уже прошло.

– Вереск! – воскликнула Энн. – Разве он растет в Америке?

– Есть только два места на всем континенте, где его можно найти, – сказала Фил. – Одно – прямо здесь, в парке, а другое – где-то в Новой Шотландии, только я забыла, где именно. Здесь еще стоял как-то знаменитый шотландский полк «Черная Стража», и, когда весной солдаты перетряхивали соломенные матрасы, семена вереска упали на землю и прижились.

– Какая прекрасная история! – воскликнула в восхищении Энн.

– Давайте вернемся домой по Споффорд-авеню, – предложил Гилберт. – Там мы увидим «красивые дома богатой знати». Споффорд-авеню – самая красивая улица города. Там селятся только миллионеры.

– Давайте, – согласилась Фил. – Там есть одно потрясное местечко – я хочу его показать тебе, Энн. К миллионерам оно не имеет никакого отношения. Дом граничит с парком и находится там еще с тех времен, когда на месте Споффорд-авеню была проселочная дорога. Словно сам там вырос. Остальные дома на улице мне не нравятся. Слишком уж новые, даже окна в них из листового стекла. А тот домик – загляденье… и называется он… Но, подождите, надо сначала к нему подойти.

Молодые люди увидели его сразу, как только поднялись из парка на холм, окруженный соснами. На самой вершине, где Споффорд-авеню, словно выдохшись, переходила в обычную проселочную дорогу, стоял белый бревенчатый домик, над низкой крышей которого, словно стражи, простерли ветви сосны. Красно-золотые виноградные лозы увивали домик, сквозь них проглядывали зеленые ставни. Крошечный садик перед домом был окружен низкой каменной оградой. Несмотря на то что на дворе стоял октябрь, благоухали старомодные, невероятные цветы и кустарники – божье дерево, лимонная вербена, алиссум, петунья, ноготки и хризантемы. Узкая дорожка, выложенная кирпичом в елочку, шла от ворот к крыльцу. Можно было подумать, что это место перенесли из какой-нибудь заброшенной деревушки, если б по соседству на аккуратно подстриженном газоне не располагался огромный дворец табачного короля, казавшийся рядом со сказочным домиком образцом пошлости и безвкусия. По словам Фил, здесь и крылась разница между «рожденными» и «сделанными» домами.

– Ничего более очаровательного я в жизни не видела, – восхитилась Энн. – Глядя на этот домик, я испытываю идущую из детства непонятную сладкую боль. Он даже оригинальнее и прелестнее дома мисс Лаванды.

– Прошу обратить особое внимание на его название, – сказала Фил. – Взгляните! Оно написано белыми буквами на арке над воротами – Домик Патти. Правда, чудо? Особенно на улице с особняками под названиями «Сосновый бор», «Кедровая роща» или «Вязники». А тут «Домик Патти». Я в восторге!

– А ты знаешь, кто такая Патти? – спросила Присцилла.

– Как я выяснила, это имя старой дамы, владелицы дома – Патти Споффорд. Она живет здесь со своей племянницей… лет тысячу… может, немного меньше. Преувеличение – это так поэтично, правда Энн? Местные богачи не раз хотели купить этот лакомый кусок – он теперь стоит целое состояние, но Патти категорично отказывается. За домом вместо заднего двора – яблоневый сад. Вы увидите его, если пройдем немного дальше. Настоящий яблоневый сад на Споффорд-авеню!

– Сегодня вечером я буду думать только о Домике Патти, – сказала Энн. – Я почувствовала себя его частью. Интересно, сможем мы каким-то образом увидеть его изнутри?

– Маловероятно, – сказала Присцилла.

Энн загадочно улыбнулась.

– Да, маловероятно. Но я верю, что это случится. У меня есть странное, вызывающее мурашки ощущение – можете назвать это предчувствием, что я с Домиком Патти познакомлюсь ближе.