Ирвинги приехали на лето в Обитель Эха, и в июле Энн провела у них три счастливых недели. Мисс Лаванда совсем не изменилась, а Шарлотта Четвертая за это время превратилась во взрослую юную леди, но по-прежнему обожала Энн.

– Скажу откровенно, мисс Ширли, мэм, в Бостоне я не встретила никого, кто мог бы сравниться с вами, – откровенно признала она.

Пол тоже повзрослел. Ему было шестнадцать лет, и каштановые кудри уступили место короткой стрижке с пробивавшимися завитками. Теперь его больше интересовал футбол, чем сказочный мир. Но между ним и прежней учительницей сохранилась прочная связь. Родственные души узнают друг друга даже по прошествии многих лет.

В Зеленые Крыши Энн вернулась промозглым, унылым и холодным июльским вечером. Над заливом пронесся свирепый летний ураган, и море ответило на него штормом. Когда Энн вошла в дом, первые капли дождя забарабанили по окну.

– Тебя привез Пол? – спросила Марилла. – Почему ты не пригласила его переночевать у нас? Ночь обещает быть бурной.

– Пол вернется в Обитель Эха еще до сильного ливня. Во всяком случае, это было его желание – ему хотелось вернуться домой. Что до меня, я прекрасно провела у них время, но очень соскучилась по вам, дорогие. Дом, милый дом! Дэви, ты что, опять вырос?

– Пока тебя не было, я вырос на целый дюйм, – гордо заявил Дэви. – Выходит, я одного роста с Милти Булдером, и я на седьмом небе от счастья. Теперь он не будет хвастать, что он выше. А ты знаешь, Энн, что Гилберт Блайт умирает?

Энн застыла на месте и молча смотрела на Дэви. Кровь отхлынула у нее от лица, и Марилла испугалась, что она сейчас грохнется в обморок.

– Придержи язык, Дэви, – сердито проговорила миссис Линд. – Энн, не смотри так… не смотри так! Мы не хотели обрушивать на тебя все сразу.

– Это… правда? – спросила Энн не своим голосом.

– Гилберт очень болен, – серьезно сказала миссис Линд. – Он свалился с брюшным тифом сразу после твоего отъезда в Обитель Эха. Так ты ничего не слыхала?

– Нет, – проговорил все тот же чужой голос.

– Случай был тяжелым с самого начала. Доктор сказал, что организм больного ослаблен из-за страшного переутомления. Сразу пригласили опытную сиделку, все было сделано, как положено. Не смотри так, Энн. Пока есть жизнь – есть надежда.

– Вечером заходил мистер Харрисон и сказал, что надежды нет, – снова влез Дэви.

Марилла, выглядевшая старой и измученной, встала с места и с мрачным видом выпроводила Дэви из кухни.

– Не смотри так, дорогая, – сказала миссис Линд, обнимая своими старческими добрыми руками бледную, как мел, девушку. – Не надо терять надежду, я не теряю. Он крепкий, как все Блайты, а это много значит.

Энн мягко высвободилась из объятий миссис Линд, прошла через кухню, ничего не видя перед собой, миновала переднюю и стала взбираться по лестнице в свою комнату. У окна она упала на колени, глядя перед собой невидящим взглядом. Было очень темно. Дождь вовсю молотил по трепещущим полям. В Зачарованном Лесу от проносящейся бури стонали вековые деревья, и воздух содрогался от грохота гигантских волн, обрушивающихся на дальний берег. А Гилберт умирал.

В жизни каждого человека – не только в Библии – есть своя Книга Откровения. В эту тягостную ночь среди бури и мрака Энн, не смыкая глаз, читала свою. Она любила Гилберта – всегда его любила! Теперь она это знала. Потерять его будет невыносимым страданием – все равно что отрубить себе и отбросить правую руку. Как поздно пришло к ней это знание… слишком поздно – даже горькое утешение быть рядом в его последний час уже невозможно! Если б не ее слепота… ее несусветная глупость, она имела бы право идти сейчас к нему. А так он никогда не узнает, что она любила его, и уйдет из жизни, думая, что ничего для нее не значил. И для нее впереди долгие, пустые, одинокие годы! Она этого не выдержит – не сможет! Съежившись от ужаса возле окна, она впервые в своей веселой, юной жизни захотела умереть. Если Гилберт уйдет навсегда, не сказав ни слова, не подав знака, она не сможет жить. Без него жизнь не имеет цены. Они созданы друг для друга. В этот час смертельной муки она в этом не сомневалась. Он не любил Кристину Стюарт – никогда не любил. Как же глупа она была, не сознавая, какие узы связывают ее с Гилбертом, и принимала легкое увлечение Роем Гарднером за любовь! И теперь она расплачивается за свое безрассудство, как за преступление.

Миссис Линд и Марилла перед сном тихонько поднялись к комнате Энн, прислушались и, ничего не услышав, удрученно покачали головами и удалились. Буря бушевала всю ночь, но на рассвете стихла. Края темноты окрасились волшебным узором. Вскоре вершины холмов заиграли рубиновым ободком. Облака сместились к горизонту и там сбились в большие, мягкие и белые кучи. Небо очистилось и засияло голубизной и серебром. Тишина окутала мир.

Энн поднялась с колен и тихо спустилась вниз. Во дворе влажный после дождя ветер освежил ее бледное лицо и охладил сухие, горящие глаза. С тропинки донеслось веселое посвистывание. Через мгновение Энн увидела Пасифика Бьюта.

Силы вдруг оставили Энн. Если б она не ухватилась за ивовый сук, то упала бы. Пасифик был наемным рабочим Джорджа Флетчера, который жил по соседству с Блайтами. Миссис Флетчер была теткой Гилберта. Пасифик знает… если что… знает, если есть что знать.

Пасифик уверенно шел по красной тропинке, насвистывая. Энн он не видел. Она трижды безуспешно пыталась его окликнуть. Парень почти прошел мимо, когда ей наконец удалось заставить свои дрожащие губы произнести: «Пасифик!»

Пасифик обернулся с улыбкой и пожеланием «доброго утра».

– Скажи, Пасифик, – слабым голосом проговорила Энн, – ты идешь от Джорджа Флетчера?

– Ага, – дружелюбно подтвердил Пасифик. – Вчера мне передали, что мой старик захворал. Но буря разыгралась не на шутку, вот я и отправился домой с утра пораньше. Пойду коротким путем.

– А ты не слышал, как Гилберт Блайт чувствует себя? – Отчаяние вынудило Энн задать этот вопрос. Услышать самое худшее – ужасно, но неопределенность тоже была невыносима.

– Ему лучше, – сказал Пасифик. – Ночью болезнь отступила. Доктор сказал, что теперь он быстро встанет на ноги. А ведь он был на волосок от смерти. Слишком уж переучился. Ну, мне пора спешить. Мой старик уж заждался.

Пасифик пошел дальше, все так же посвистывая. Энн смотрела ему вслед, и жгучее ночное страдание в ее глазах постепенно вытесняла радость. Этот нескладный, некрасивый, оборванный паренек казался ей прекрасным гонцом, несущим добрые вести. И впоследствии, глядя на его смуглое, круглое лицо с черными глазами, Энн всегда будет вспоминать это утро и пролитый на нее елей радости.

Веселое насвистывание Пасифика растворилось в тишине где-то на Тропе Влюбленных, оставив после себя лишь призрак мелодии. Энн еще какое-то время стояла под ивами, остро ощущая сладость жизни, как бывает, когда минует страшная опасность. Утро стало казаться прекрасной чашей в ореоле дымки и волшебства. А неподалеку в уголке двора ее ждал чудесный сюрприз – только что распустившиеся розы в капельках хрустальной росы. Переливчатое пение птиц в ветвях большого дерева над головой Энн как нельзя лучше соответствовало ее душевному состоянию. На ум ей пришли слова из очень старой, замечательной и правдивой Книги: «Вечером водворяется плач, а наутро радость»[42].