– Я хотела бы быть мертвой, и чтоб сейчас был завтрашний вечер, – простонала Фил.

– Если проживешь долго, сбудется и то и другое, – безмятежно произнесла Энн.

– Тебе легко говорить! Ты в дружеских отношениях с Философией. А вот про меня такого не скажешь. Завтрашний экзамен приводит меня в ужас. Что подумает Джо, если я провалюсь?

– Этого не будет. А как сегодня прошел греческий?

– Не знаю. Может, сочинение получилось хорошим, а может – ужасным, и Гомер перевернулся в гробу. Учебники и постоянная зубрежка довели меня до того, что стало трудно составлять собственное мнение о предмете. Маленькая Фил будет без ума от счастья, когда это экзасумасшествие закончится!

– Экзасумасшествие – не слышала такого слова.

– Неужели у меня нет права изобрести свое слово? – возмутилась Фил.

– Слова не изобретают – они родятся сами, – сказала Энн.

– Не важно. Я все равно различаю вдали спокойные воды без всяких экзаменационных бурунов. Девочки, только представьте себе – ведь наша редмондская жизнь почти завершилась!

– Это не укладывается в голове, – печально произнесла Энн. – Кажется, только вчера Прис и меня била дрожь в толпе первокурсников. И вот уже подошел к концу четвертый курс, пришел черед выпускных экзаменов.

– «Почтенные, мудрейшие синьоры», – процитировала Фил строки из «Отелло». Как вы думаете, стали мы мудрее за эти четыре года в Редмонде?

– Иногда так не кажется, – строго сказала тетя Джеймсина.

– О, тетя Джимси, разве мы не были хорошими девочками – вместе и по одному – эти три года, что вы нас опекаете? – умоляюще проговорила Фил.

– Вы – все четверо – были самыми милыми, добрыми и хорошими девушками, которые когда-либо учились в Редмонде, – ответила тетя Джеймсина – она никогда не скупилась на комплименты. – Но, боюсь, у вас еще недостаточно здравого смысла. Этого следовало ожидать. Только опыт дарует здравый смысл. Ему не научишься в университете. Я не училась в университете четыре года, но знаю о жизни много больше вашего, юные леди.

степенно произнесла Стелла.

– Чему вас научили в Редмонде, помимо мертвых языков, геометрии и подобной чепухи? – вопросила тетя Джеймсина.

– Думаю, еще многому, – запротестовала Энн.

– Нам открылась одна важная истина, о которой говорил профессор Вудли на последнем заседании Общества филоматов, – сказала Фил. – Вот его слова: «Юмор – пикантная приправа на жизненном пиру. Смейтесь над своими ошибками, но и учитесь на них, подтрунивайте над неудачами, но и черпайте из них силу, отпускайте шутки по поводу своих проблем, но и решайте их». Разве не стоит всему этому научиться, тетя Джимси?

– Стоит, дорогая. Если приучишь себя смеяться над тем, над чем стоит смеяться, и не смеяться над тем, над чем не следует, обретаешь мудрость и проницательность.

– А что ты, Энн, извлекла для себя из университетского курса? – негромко спросила Присцилла.

– Мне кажется, – медленно заговорила Энн, – я научилась видеть в небольшом затруднении – безделицу, разминку, а в серьезном препятствии – предвестие победы. Подводя итоги, могу сказать, что этому меня научил Редмонд.

– Мне тоже хочется процитировать профессора Вудли, чтобы вы поняли, чему я здесь научилась, – сказала Присцилла. – Помните, что он сказал в своем выступлении? «Нам так много дано всего в мире – надо только иметь глаза, чтобы видеть, сердце, чтобы любить, и руки, чтобы собирать. В мужчинах и женщинах, в искусстве и литературе бездна того прекрасного, чем стоит восхищаться и радоваться». И Редмонд в какой-то степени научил меня этому.

– Из ваших слов становится ясно, – заметила тетя Джеймсина, – что если у человека достаточно смекалки, то за четыре года в университете он может научиться тому, на что в обычной жизни ему требуется лет двадцать. Это убеждает меня в ценности высшего образования. Раньше у меня были сомнения по этому поводу.

– А что делать тем, у кого нет смекалки, тетя Джимси?

– Если у человека ее нет, то он нигде ничему не научится – ни в университете, ни в обычной жизни. Проживи он хоть сто лет, умом он останется сущим младенцем. Жаль таких людей – это их несчастье, а не вина. А те, у кого смекалка есть, должны вечно Бога за это благодарить.

– А что такое смекалка, тетя Джимси? Объясните, – сказала Фил.

– Нет, не возьмусь объяснять, юная леди. Те, у кого она есть, знают, что она такое, а те, у кого нет, так и останутся в неведении. Так что нет нужды искать объяснения.

Трудные дни пролетели, экзамены остались позади. Энн получила диплом с отличием по английскому языку и литературе; Присцилла – по классическим языкам; Фил – по математике. Стелла добилась хороших успехов по всем предметам. Остались торжественная церемония вручения дипломов и выпускной бал.

«Раньше я назвала бы этот день вершиной своей жизни», – подумала вслух Энн, вынимая фиалки из присланной Роем коробки, и задумчиво посмотрела на них. Она уже хотела прикрепить цветы к наряду, но тут ее взгляд задержался на другой коробке. В ней были ландыши – свежие и душистые, именно такие цветут в июне во дворе Зеленых Крыш. Рядом с коробкой лежала визитка Гилберта Блайта.

Энн задумалась, с чего бы Гилберту присылать ей цветы. Зимой она редко его видела. В одну из пятниц после рождественских каникул он заглянул раз на огонек в Домик Патти, но больше они не пересекались. Энн слышала, что Гилберт усердно занимается, нацелившись на диплом с отличием и премию Купера, и почти не принимает участия в светской жизни Редмонда. Сама Энн весело провела зиму и часто участвовала в разных затеях. Она много времени проводила с Гарднерами, сдружилась с Дороти, и в студенческих кругах со дня на день ожидали объявления о ее помолвке с Роем. Энн тоже этого ждала. Но сегодня, собираясь на торжественную церемонию, она вдруг отложила фиалки Роя, и ее рука сама потянулась к ландышам Гилберта. Почему? На этот вопрос точного ответа у нее не было. Но сейчас, когда она добилась осуществления своих давних стремлений, ей вспомнились прежние дни в Эйвонли, когда все было еще мечтой, вспомнились старые друзья. Было время, когда они с Гилбертом весело рисовали в воображении день, когда на них, новоиспеченных бакалавров, наденут шапочку и мантию. Этот чудесный день настал, и фиалкам Роя тут места не было. Только цветы старого друга казались уместными на этом празднике сбывшихся надежд.

Долгие годы этот день манил ее, мысли о нем пленяли, но теперь, когда он настал, то запомнился ей не тем захватывающим моментом, когда величественный ректор вручил ей шапочку, диплом и объявил бакалавром гуманитарных наук, не радостным блеском в глазах Гилберта при виде ландышей, не вопрошающим, озабоченным взглядом Роя, проходившего мимо на подиум, не снисходительным поздравлением Алины, не горячими, искренними пожеланиями Дороти, а неожиданно пронзившей ее странной болью, которая тенью пала на этот долгожданный день, оставив легкий, но ощутимый привкус горечи.

Вечером состоялся бал выпускников. Собираясь на него, Энн отложила в сторону нитку жемчуга, которую носила в подобных случаях, и вынула из чемодана небольшую коробочку, полученную ей в Зеленых Крышах на прошлое Рождество. Там лежала изящная золотая цепочка с подвеской в виде нежно-розового эмалевого сердечка. «С наилучшими пожеланиями от старого друга. Гилберт» – было написано на открытке. Тогда Энн, – улыбнувшись при воспоминании о роковом школьном дне, когда Гилберт обозвал ее «морковкой, а потом принес розовый леденец в виде сердца, тщетно пытаясь помириться, – написала короткое письмо с выражением благодарности. Но само украшение она так никогда и не надела. А сегодня вечером с мечтательной улыбкой застегнула цепочку на белой шее.

В Редмонд они шли с Фил вдвоем. Энн молчала, а Фил болтала о всяких пустяках и, среди прочего, сказала:

– Я сегодня слышала, что сразу после торжеств Гилберт Блайт и Кристина Стюарт объявят о помолвке. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Нет, – сказала Энн.

– Похоже на правду, – беспечно проговорила Фил.

Энн ничего не ответила. Она чувствовала, как в темноте пылают ее щеки. Сунув руку за воротник, она нащупала золотую цепочку. Одно энергичное движение – и цепочка разорвана. Испорченное украшение она сунула в карман. У нее тряслись руки, в глазах щипало.

Однако на балу Энн была веселее всех, а пригласившему ее на танец Гилберту безжалостно отказала, заявив, что у нее все танцы расписаны. И потом, когда девушки сидели перед догорающим камином в Домике Патти, согревая озябшую на весенней прохладе нежную кожу, она беспечнее других болтала, обсуждая события прошедшего дня.

– Вечером, когда вы ушли, заходил Муди Сперджен Макферсон, – сказала тетя Джеймсина, поддерживавшая огонь в камине во время их отсутствия. – Оказывается, он не знал про выпускной бал. Этому молодому человеку следовало бы на ночь обматывать голову резиновой лентой, чтобы уши не оттопыривались. Одному моему поклоннику это очень помогло. Я дала ему такой совет, и он его послушал, но никогда мне этого не простил.

– Муди Сперджен – серьезный молодой человек. – Его беспокоят более высокие материи. Знаете ли вы, что он собирается стать священником? – зевнула Присцилла.

– Думаю, для Бога уши в этом случае не так важны, – серьезно заключила тетя Джеймсина, отказавшись от дальнейшей критики Муди Сперджена. Тетя Джеймсина с почтением относилась к служителям культа и даже к тем, которые только готовятся ими стать.