– Тебе письмо с индийской маркой, тетя Джимси, – сказала Фил. – Вот три для Стеллы, два для Прис и восхитительно толстое – для меня от Джо. А для тебя, Энн, ничего, кроме какой-то рекламки.

Никто не обратил внимания, как вспыхнуло лицо Энн при виде тонкого конвертика, небрежно переданного Фил. Но через несколько минут Фил заметила, как преобразилась Энн.

– Надеюсь новости хорошие, дорогая?

– «Друг молодежи» принял мой литературный этюд, который я отправила туда две недели назад, – сказала Энн, стараясь сохранять невозмутимость, словно привыкла получать такие приятные известия каждый день. Нельзя сказать, что это ей удалось.

– Вот это да, Энн Ширли! Как замечательно! А что за этюд? Когда его напечатают? Они тебе заплатили?

– Да. Они прислали чек на десять долларов, и редактор пишет, что хотел бы ознакомиться с другими моими произведениями. И эти замечательные люди их увидят! Этот набросок я нашла в своих старых бумагах, переписала его и отправила в журнал, но никак не ожидала, что его примут – там нет сюжета, – сказала Энн, вспоминая скорбные переживания, связанные с «Раскаянием Аверил».

– А что ты сделаешь с десятью долларами? Предлагаю отправиться в город и напиться, – предложила Фил.

– Я так и решила – прокутить эти деньги самым сумасбродным образом, – весело объявила Энн. – Во всяком случае, это честные деньги – они не похожи на те, что я получила за ужасную рекламу пекарского порошка. Те деньги я потратила разумно – на одежду, но всякий раз надевала вещи с отвращением.

– Только представьте! В Домике Патти живет настоящий писатель! – воскликнула Присцилла.

– Это большая ответственность, – торжественно провозгласила тетя Джеймсина.

– Да уж, – согласилась серьезно Прис. – Писатели – народ сложный. Никогда не знаешь, с какой стороны к ним подойти. Энн может списать героинь и с нас.

– Я имела в виду, что писать для печати – большая ответственность, – строго поправила ее тетя Джеймсина, – и, надеюсь, Энн это понимает. Моя дочь тоже сочиняла рассказы до отъезда за границу, но теперь у нее появилась более высокая цель. Ее девизом было: «Никогда не пиши ни одной строки, за которую тебе было бы стыдно на своих похоронах». Тебе, Энн, тоже следует придерживаться такого правила, если продолжишь заниматься литературной деятельностью. Хотя Элизабет почему-то всегда произносила это со смехом, – добавила тетушка с недоумением. – Элизабет всегда любила посмеяться. Почему это ее потянуло к миссионерам? Не понимаю. Конечно, я счастлива, что она вступила на этот путь… молилась об этом – но лучше б этот удел ее обошел.

Тетя Джеймсина никак не могла понять, почему эти легкомысленные девушки разом рассмеялись.

Глаза Энн весь день лучились от радости, в голове зрели планы и задумки, и это творческое состояние не оставляло ее и на увеселительной прогулке, устроенной Дженни Купер. И даже зрелище идущих впереди Гилберта и Кристины не омрачило ее радужные надежды. Однако она не настолько витала в небесах, чтобы не обратить внимания на неловкую походку Кристины.

«Гилберт, похоже, видит только ее лицо. Как это похоже на мужчин», – подумала с презрением Энн.

– Ты будешь дома в субботу днем? – неожиданно спросил Рой.

– Да.

– Мама и сестры хотели бы тебя навестить, – спокойно произнес он.

Что-то вроде мурашек пробежало по телу Энн, и ощущение было не из приятных. Из семейства Гарднеров она ни с кем не была знакома, понимала всю ответственность и достаточную определенность визита, и это ее пугало.

– Буду рада их видеть, – спокойно отозвалась Энн, а сама задумалась, так ли уж она будет рада. Радоваться вроде бы следует. Но не выльется ли этот визит в мучительное испытание? До Энн доходили слухи, что семейство Гарднеров обсуждало «любовное помешательство» сына и брата. Рой, должно быть, приложил немало усилий, чтобы поспособствовать этому визиту. Энн понимала, что подвергнется детальному обследованию. Из того, что они согласились на встречу, выходило, что не исключается факт, что она может войти в семью.

«Буду держаться естественно. Не буду из кожи вон лезть, чтобы понравиться», – горделиво решила Энн, но все же задумалась, какое платье лучше надеть в субботу и как лучше уложить волосы – по-новому, высоко, или оставить прежнюю прическу? – словом, прогулка была испорчена. К вечеру она решила надеть на встречу коричневое шифоновое платье, а прическу не менять.

В пятницу во второй половине дня ни у кого из подруг не было занятий в университете. Стелла решила воспользоваться случаем и села писать доклад для Общества филоматов за столиком в углу гостиной. На полу рядом были беспорядочно разбросаны ее черновики и рукописи. Стелла уверяла, что если не будет сбрасывать со стола каждый исписанный лист, то работа у нее не пойдет. Энн во фланелевой блузе и саржевой юбке с растрепавшимися на улице волосами сидела посреди комнаты на полу и дразнила Кошку Сару куриной косточкой. Рыжий и Джозеф уютно расположились у нее на коленях. С кухни доносился теплый, ни с чем не сравнимый запах печеного теста – это Присцилла готовила шоколадный торт. Вскоре она в огромном фартуке с перепачканным мукой носом внесла в гостиную свое творение с нанесенной поверх глазурью, чтобы показать его тете Джеймсине.

И как раз в этот момент в дверь постучали. Никто на стук не отреагировал, кроме Фил, которая ждала посыльного из магазина с новой шляпкой и бросилась открывать дверь. На пороге стояли миссис Гарднер и ее дочери.

Энн торопливо вскочила на ноги, сбросив с колен возмущенных котов, и машинально переложила куриную косточку из правой руки в левую. Присцилла, которой нужно было пересечь комнату, чтобы вернуться на кухню, совсем растерялась, сунула шоколадный торт под подушку на диване и стремглав бросилась вверх по лестнице. Стелла лихорадочно собирала разбросанные страницы. Только тетя Джеймсина и Фил сохраняли присутствие духа. Благодаря им все спокойно расселись, даже Энн. Спустилась Присцилла – уже без фартука и муки на носу. Тем временем Стелла привела в порядок свой уголок, а Фил поддерживала контакт с гостями, ведя легкую светскую беседу.

Миссис Гарднер была красивая, высокая, худощавая дама, элегантно одетая, держалась она непринужденно и сердечно, хотя ее сердечность казалась слегка наигранной. Алина Гарднер была молодой копией мамы – но уже без всякой сердечности. Она изо всех сил старалась сохранять любезность, но ее попытки каждый раз скатывались к снисходительному и покровительственному тону. В стройной и веселой Дороти Гарднер было много ребяческого. Энн знала, что она любимая сестра Роя, и сразу прониклась к ней теплотой. Дороти была бы очень похожа на Роя, если б природа наградила ее мечтательными темными глазами вместо светло-коричневых с пляшущими чертиками. Благодаря ей и Фил визит прошел совсем неплохо, если не считать некоторого напряжения в атмосфере и двух достойных сожаления случаев. Рыжий и Джозеф, предоставленные сами себе, стали весело носиться друг за другом по комнате, между делом вскочили на колени миссис Гарднер и тут же соскочили, оставив даму в полном недоумении. Миссис Гарднер поднесла к глазам лорнет и с любопытством следила за бешеной гонкой, словно никогда не видела кошек раньше. Энн, подавив нервный смешок, как могла, извинилась перед ней.

– Вы любите кошек? – спросила миссис Гарднер довольно снисходительно, но с оттенком некоторого удивления.

Несмотря на нежные чувства к Рыжему, Энн нельзя было назвать истинной любительницей кошек, но тон заданного вопроса ее возмутил. Ей вдруг вспомнилась миссис Блайт, которая так любила кошек, что держала их столько, сколько разрешал муж.

– Милейшие создания, правда? – лукаво заметила Энн.

– Никогда не любила кошек, – холодно ответила миссис Гарднер.

– А вот я их обожаю, – сказала Дороти. – Они красивые и независимые. У собак душа нараспашку. При них чувствуешь себя неловко. А кошки восхитительно человечны.

– Какие у вас очаровательные фарфоровые собаки. Можно поближе взглянуть? – спросила Алина и, направившись к камину, стала невольной виновницей еще одного происшествия. Взяв руки Магога, она села на подушку, под которой Присцилла спрятала шоколадный торт. Присцилла и Энн обменялись страдальческими взглядами, но поделать ничего было нельзя. Полная достоинства Алина продолжала сидеть на подушке и важно обсуждать фарфоровых собак до самого конца визита.

Дороти улучила момент и, сжав руку Энн, жарко прошептала:

– Я знаю, мы с вами подружимся. Рой много рассказывал о вас. Я единственная из всей семьи, с кем он может поговорить по душам, бедняжка. Не станешь ведь откровенничать с мамой или Алиной. Как, должно быть, хорошо вам, девушкам, жить здесь вместе! Не разрешите мне иногда вас навещать?

– Буду всегда вам рада, – сердечно ответила Энн, радуясь, что одна из сестер Роя оказалась такой милой. С Алиной они не сойдутся – это ясно, а вот с миссис Гарднер надежда, пожалуй, еще не утрачена. Однако Энн вздохнула с облегчением, когда за гостьями закрылась дверь.

– «Нет слов печальнее –

Могло быть все иначе»[39], – процитировала трагическим голосом Присцилла, поднимая подушку. – Этот торт можно теперь с полной уверенностью назвать полным провалом. И подушка испорчена. Пятница – несчастливый день, с этим не поспоришь.

– Люди, обещающие быть в субботу, не должны приходить в пятницу, – резонно заявила тетя Джеймсина.

– Скорее всего, это ошибка Роя, – сказала Фил. – В обществе Энн он не всегда отдает себе отчет в том, что говорит. Кстати, где Энн?

Энн ушла наверх. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Но вместо этого заставила себя рассмеяться. Рыжий и Джозеф были ужасны. Зато Дороти – душка!