– Вот мы и собрались в нашем гнездышке – загорелые и радостные, как тренированные спортсмены перед состязаниями, – сказала Фил, усаживаясь с довольным видом на чемодан. – Как замечательно оказаться снова в уютном Домике Патти… увидеть тетю… и кошек. А Рыжий, похоже, лишился еще одного кусочка уха.

– Даже совсем без ушей Рыжий все равно останется лучшим котиком на свете, – объявила со своего чемодана верная Энн, в то время как Рыжий ерзал у нее на коленях, радостно приветствуя любимую хозяйку.

– А вы разве не рады нашему возвращению, тетушка? – потребовала ответа Фил.

– Рада, конечно. Только хочется, чтобы вы поскорее разобрались с вещами, – ответила тетя Джеймсина, сокрушенно взирая на груду чемоданов и коробок, окружавшую четырех смеющихся и весело болтающих девушек. – У вас еще будет время потрещать. Делу – время, потехе – час, как говорили в мое время.

– А в наше время все наоборот. Потехе – время, а делу – час, говорим мы. Работа пойдет гораздо лучше, если перед ней хорошенько гульнуть.

– Если собираешься замуж за священника, тебе придется пересмотреть свои взгляды и избегать жаргонных словечек вроде «гульнуть», – сказала тетя Джеймсина, усаживая на колени Джозефа и принимаясь за вязание. Она умела принимать неизбежное с той особой грацией, которая делала ее истинной королевой домоправительниц.

– Но почему? – простонала Фил. – Почему жена священника должна быть обязательно чопорной особой? Я не согласна. Жители Паттерсон-стрит говорят на сленге – своеобразном метафорическом языке, и если я стану его избегать, меня сочтут выскочкой и зазнайкой.

– Ты уже сообщила новость родным? – спросила Присцилла, потчуя Кошку Сару лакомствами из своей корзинки с завтраком.

Фил кивнула.

– И как они ее приняли?

– Мама была вне себя от ярости. Но я держалась стойко – это я-то, Филиппа Гордон, которой всегда было трудно принимать решения. Папа отнесся ко всему спокойнее. Его отец был священником, и он питает слабость к церковнослужителям. Когда мама успокоилась, я пригласила Джо в Маунт-Холли, и родители его полюбили. Правда, мама несколько раз неприлично намекала ему, какие большие надежды на меня возлагала. Да, мои каникулы не были усеяны розами, но я победила и отстояла Джо. А все остальное не имеет значения.

– Для тебя, – загадочно заметила тетя Джеймсина.

– И для Джо тоже, – возразила Фил. – Вы продолжаете его жалеть. Но почему? У меня в голове не укладывается. Мне кажется, ему можно позавидовать. Во мне он обретает умную, красивую жену с золотым сердцем.

– Мы-то знаем, как относиться к твоим словам, – спокойно сказала тетя Джеймсина. – Надеюсь, с посторонними ты говоришь по-другому. А то люди бог весть что могут подумать.

– А вот об этом я и думать не хочу. Мне неинтересно, как к моим словам отнесутся другие. Так можно и жизнь себе испортить. Не верю я, что Бернс был искренен в своей молитве, когда хотел видеть себя таким, каким видят его другие.

– Думаю, все мы порой просим в своих молитвах то, в чем совсем не нуждаемся. И если заглянем в свое сердце, то увидим, что так оно и есть, – откровенно произнесла тетя Джеймсина. – Но мне кажется, такие молитвы высоко не поднимаются. Так, однажды я молилась, чтоб мне было дано простить одну особу, но сейчас понимаю, что мне вовсе не хотелось ее прощать. И когда я это поняла, то простила, не прибегая к молитве.

– Не могу представить, что вы можете долго не прощать, – сказала Стелла.

– Было такое. Но с годами понимаешь, что держать на кого-то зло – только себе во вред.

– Это напоминает мне… – И Энн рассказала историю Джанет и Джона.

– А теперь поведай нам о романтической сцене, на которую ты туманно намекала в одном из своих писем, – потребовала Фил.

Энн ярко изобразила в лицах любовное признание Сэмюеля. Девушки покатились со смеху, и даже тетя Джеймсина улыбнулась.

– Вообще высмеивать своих поклонников – дурной тон, – серьезно сказала тетя Джеймсина. – Хотя я и сама так делала, – невозмутимо добавила она.

– Тетушка, расскажите нам о своих поклонниках, – взмолилась Фил. – У вас наверняка их было достаточно.

– Зачем употреблять прошедшее время, – возразила тетя Джеймсина. – Они у меня и сейчас есть. В моем поселке три вдовца спят и видят, как меня заполучить. Не думайте, девочки, что любовные истории случаются только в вашем возрасте.

– Робкие взгляды влюбленных вдовцов… не очень-то романтично, тетя.

– Может и так, но и молодые люди тоже не всегда романтичны. Некоторые из моих поклонников были далеко не романтиками. Как я смеялась над ними, беднягами! Был такой Джим Элвуд, он словно всегда находился в полудреме и не понимал, что происходит вокруг. То, что я сказала ему «нет», он осознал только через год. Потом он женился, и вскоре его жена вывалилась из саней, когда они возвращались домой из церкви, и он этого даже не заметил. Был еще Дэн Уинстон. Этот умник все знал. Все, что относится к этому миру – и даже к будущему. Он мог ответить на любой ваш вопрос – даже если вы спрашивали о точной дате Судного дня. Милтон Эдвардс был просто милашкой – он мне нравился, но замуж за него я так и не вышла: во-первых, шутки до него доходили только через неделю, а во-вторых, он так и не сделал мне предложения. Горацио Рив был интереснее других, но докопаться до сути его рассказов было непросто из-за его многословия и склонности к приукрашиванию. Я никогда не могла понять – лжет он или дает волю своему воображению.

– Расскажи и о других, тетя.

– Лучше идите и распаковывайте вещи, – сказала тетя Джеймсина, по ошибке махнув на девушек не той рукой, в какой были спицы, а той, в какой был Джозеф. – Другие юноши были слишком хорошими и не заслуживают насмешек. Я храню о них благодарную память. Кстати, в твоей комнате, Энн, стоит коробка с цветами. Ее доставили примерно час назад.

Прошла неделя после возвращения девушек в Домик Патти, и после нее они усердно принялись грызть гранит науки – ведь конечной целью последнего года в Редмонде было получение диплома с отличием. Энн ушла с головой в английский, Присцилла корпела над классическими языками, а Филиппа зубрила математику. Иногда они валились с ног от усталости, иногда впадали в уныние, иногда им казалось, что отличные оценки не стоят того, чтобы так надрываться. В один дождливый ноябрьский вечер Стелла в полном унынии зашла в голубую комнату. Там среди вороха скомканных страниц, в круге света, идущего от лампы, сидела на полу Энн.

– Что ты такое делаешь, душа моя?

– Просматриваю работы нашего школьного литературного клуба. Захотелось глотка свежего воздуха, какой-то перемены, чтобы вдохнуть в себя бодрость. Я сидела за учебниками, пока голова кругом не пошла. Тогда я поднялась к себе и вытащила из сундучка старые страницы. Эти истории пропитаны девичьими слезами и страшными трагедиями – трудно не удержаться от смеха.

– У меня самой настроение – хоть вешайся, – сказала Стелла, рухнув на диван. – Все представляется бессмысленным. Ничего нового в голову не приходит. Мысли все старые. Какой смысл жить на свете, скажи, Энн?

– Дорогая, это все от переутомления – и еще из-за погоды. Унылый дождливый вечер после дня зубрежки кого угодно в тоску вгонит, если только ты не Марк Тэпли[37]. Ты ведь знаешь, смысл жить есть!

– Наверно, ты права. Но в настоящую минуту мне так не кажется.

– Подумай о тех великих и благородных людях, которые жили и трудились в этом мире, – сказала мечтательно Энн. – Разве не стоит пойти вслед за ними и научиться тому, что они создали за свою жизнь? Заразиться их вдохновением? А еще подумай о тех великих душах, что последуют за нами. Разве не стоит потрудиться и в силу своих возможностей подготовить им путь – сократить дорогу хоть на один шаг?

– Разум мой согласен с тобой, Энн. Но душа остается печальной и вялой. В такие дождливые вечера у меня опускаются крылья.

– А я люблю ночной дождь. Лежишь в постели и слушаешь, как он стучит по крыше и шелестит иголками сосен.

– Если он ограничивается крышей – то еще ладно, – сказала Стелла. – Но так бывает не всегда. Прошлым летом я провела одну ужасную ночь в старом фермерском домике. Крыша там протекала, и дождь барабанил прямо по мне. И никакой поэзии в этом не было. В полной темноте мне пришлось подняться и спешно передвигать кровать на сухое место. А, надо сказать, кровать была из тех допотопных образцов мебели, которые весят около тонны. А потом эти «кап-кап» продолжались всю ночь и все нервы мои издергали. Ты не представляешь, какой жуткий звук производит ночью крупная капля дождя, когда тяжело плюхается на голый пол. Словно шагает призрак или что-то в этом роде. Чему ты смеешься, Энн?

– Да вот эти наши старые рассказы… Фил назвала бы их «убийственными», потому что в них почти все погибают. Какими потрясающими красавицами были наши героини и какие роскошные наряды носили! Шелка, атлас, бархат, бриллианты – их обычная одежда. Вот, например, в рассказе Джейн Эндрюс героиня спит в прелестной белой атласной рубашке, расшитой мелким жемчугом.

– Продолжай, – попросила Стелла. – Я начинаю чувствовать вкус жизни – она сносная, пока есть над чем посмеяться.

– А вот из моего рассказа. Героиня веселится на балу, «сверкая с головы до ног огромными бриллиантами чистой воды». Но какой толк в красоте и роскошном наряде? «Пути славы ведут лишь к могиле»[38]. Этих красавиц или убьют, или они умрут из-за разбитого сердца. Другого не дано.

– Дай мне почитать какие-нибудь твои истории.

– Вот хоть этот шедевр. Обрати внимание на веселенькое название – «Мои могилы». Сколько слез я пролила, пока писала этот рассказ, а девочки, те прямо утопали в слезах, пока я его читала. Мать Джейн Эндрюс отругала дочь за то, что она в ту неделю положила в стирку слишком много носовых платков. Это горестная история о скитаниях жены священника методистской церкви. Я сделала ее методисткой, потому что по сюжету требовалось, чтобы она скиталась. Всюду, где она жила, она хоронила ребенка. У нее было девять детей, и их могилы были разбросаны повсюду – от Ньюфаундленда до Ванкувера. Я описала детей, их могилки, надгробия и эпитафии. Изначально у меня было намерение похоронить всех девятерых, но при кончине восьмого – мои фантазии об ужасных смертях истощились, и я позволила девятому ребенку остаться в живых – правда, в теле безнадежного калеки.

Пока Стелла читала «Мои могилы», заливаясь смехом при особенно трагических моментах, а Рыжий спал сном праведника, свернувшись клубочком на рассказе Джейн Эндрюс о пятнадцатилетней красавице, ухаживающей за прокаженными в лепрозории, где, естественно, она заражалась и умирала от страшной болезни – Энн перебирала другие рукописи, вспоминая школу в Эйвонли и членов литературного клуба. Какое замечательное время проводили они за сочинениями историй, сидя под елями или среди папоротников у ручья! Ни Греция со своей славой, ни Рим со всем его великолепием не смогли бы произвести ничего, что могло бы сравниться с забавными и горестными историями литературного клуба. Среди рукописей Энн обнаружила запись, сделанную карандашом на обрывке оберточной бумаги. Смех заиграл в ее серых глазах, когда она вспомнила время и место ее создания. Эта запись была сделана, когда она провалилась сквозь крышу сарайчика Коббов на дороге Тори.

Энн пробежалась по ней глазами, а потом стала внимательно читать. Это был разговор между астрами, душистым горошком, дикими канарейками в кусте сирени и духом хранителем сада. Закончив чтение, она продолжала сидеть, уставившись в одну точку, а когда Стелла ушла, разгладила помятую бумагу.

– Верю, что у меня получится, – решительно проговорила она.