Энн еще надеялась, что из их отчаянной попытки что-то выйдет. Но ничего не происходило. Джон Дуглас приходил, приглашал Джанет покататься и провожал домой с молитвенных собраний – словом, делал то, что и предыдущие двадцать лет и что, похоже, собирался делать и впредь. Лето приближалось к концу. Энн преподавала в школе, писала письма и занималась самообразованием. Ей нравился короткий путь до школы и обратно. Она всегда выбирала его – по тропинке через болото. Там было очень красиво – болотистая земля, ярко-зеленая от множества мшистых кочек, серебристый ручеек, змейкой пробегавший среди них, стройные ели, стволы и ветви которых поросли серо-зеленым мхом, а корни – какими-то восхитительными лесными растениями.

И все же жизнь в Вэлли-Роуд была несколько однообразной. Но один уморительный случай таки произошел.

Энн не видела долговязого, белобрысого Сэмюеля с его мятными леденцами с того дня, когда он заявился к Джанет в сад, – если не считать редких встреч на дороге. Но в один теплый августовский вечер он появился снова и важно расположился на крепкой грубой скамейке у крыльца. На нем была его обычная рабочая одежда – брюки с множеством разнообразных заплат, голубая рубашка из денима, драная на локтях, и поношенная соломенная шляпа. Он мял во рту соломинку и с важным видом поглядывал на Энн.

Та со вздохом отложила книгу и взяла в руки рукоделие. Разговор с Сэмом не входил в ее планы.

После долгого молчания Сэм неожиданно заговорил.

– Уезжаю я отсюда, – отрывисто бросил он, махнув соломинкой в сторону соседнего дома.

– Вот как? – вежливо отозвалась Энн.

– Да.

– И куда едешь?

– Хочу подобрать местечко и в своем доме обосноваться. Один дом приглядел – в Миллерсвилле. Но если я его сниму, мне нужна женщина.

– Думаю, да, – нерешительно высказалась Энн.

Опять последовала долгая пауза. Наконец Сэм вынул соломинку изо рта и сказал:

– Пойдешь за меня?

– Ч…то?! – Энн чуть не задохнулась от неожиданности.

– Пойдешь замуж, говорю?

– Ты это серьезно? – с сомнением проговорила Энн.

– Да.

– Но я тебя едва знаю! – возмущенно воскликнула Энн.

– Вот поженимся и узнаем друг друга, – сказал Сэм.

Энн собрала всю волю в кулак.

– Разумеется, я не выйду за тебя замуж, – высокомерно заявила она.

– Тебе же хуже будет, – предостерег ее Сэм. – Я малый работящий, и деньжат на черный день отложил.

– Не говори со мной больше об этом. Что это взбрело тебе в голову? – сказала Энн, чувство юмора которой победило гнев. Ситуация была абсурдной.

– Ты с виду хороша, да и проворная к тому же, – сказал Сэм. – Мне лентяйка не нужна. Подумай как следует. Я немного подожду. А сейчас мне нужно идти коров доить.

Иллюзии Энн, касающиеся брачных предложений, потерпели в последние годы такой крах, что от них мало чего осталось. И она от всего сердца посмеялась над очередным нелепым претендентом, не испытывая при этом никаких душевных терзаний. Вечером Энн изобразила всю сцену в лицах, и они с Джанет безудержно хохотали над впавшим в сентиментальность Сэмом. В один из последних дней пребывания Энн в Вэлли-Роуд к «Окрайку» примчался на своей двуколке Алек Уорд с сообщением для Джанет.

– Вас срочно зовут к Дугласам, – сказал он. – Кажется, старая миссис Дуглас на этот раз действительно умирает, после того как на протяжении двадцати лет валяла дурочку, притворяясь умирающей.

Джанет побежала за шляпой. Энн спросила, действительно так ли плохи дела у миссис Дуглас.

– Не так плохи, как раньше, – убежденно сказал Алек. – Потому я и думаю, что положение серьезное. Раньше она, если что, с воплями носилась по дому. На этот раз лежит, словно в рот воды набрала. А если миссис Дуглас молчит – добра не жди. Значит, ей и правда худо – поверьте!

– Вам не нравится миссис Дуглас? – спросила Энн с любопытством.

– Мне нравятся кошки, когда они кошки, и не нравятся кошки, когда это женщины, – проронил он загадочную фразу.

Джанет вернулась домой в сумерки.

– Миссис Дуглас больше нет, – устало проговорила Джанет. – Она умерла вскоре после моего приезда. Но успела сказать, что теперь надеется на мой скорый брак с Джоном! У меня даже ком к горлу подкатил. Выходит, мать Джона думала, что это я из-за нее не выхожу за сына замуж! Я не могла сказать ни слова – в комнате были еще женщины. К счастью, Джон на это время вышел.

Джанет залилась слезами. Желая ее успокоить, Энн приготовила горячий имбирный чай. Позже она обнаружила, что вместо имбиря заварила белый перец, но Джанет не заметила разницы.

Вечером после похорон Джанет и Энн в закатный час сидели на ступенях парадного крыльца. В соснах утих ветер, небо на севере пронзали яркие зарницы. Джанет была в своем черном некрасивом платье и выглядела как нельзя хуже – глаза и нос распухли от слез. Они почти не говорили – Джанет отвергала все попытки Энн поднять ей дух, предпочитая оставаться несчастной.

Вдруг щелкнула задвижка, и в сад вошел Джон Дуглас. Он направился к ним прямо по клумбе с геранью. Джанет встала. За ней встала Энн. На Энн было белое платье, и ростом она всегда выделялась, но Дуглас ее даже не заметил.

– Джанет, – сказал он. – Ты согласна быть моей женой?

Эти слова, которые двадцать лет держались в заточении, теперь должны были прозвучать как можно скорее.

Красное от слез лицо Джанет, не в силах покраснеть еще больше, обрело угрожающе багровый цвет.

– Почему ты раньше этого не говорил? – медленно произнесла она.

– Я не мог. Она заставила меня пообещать – мать заставила. Девятнадцать лет назад у нее случился страшный приступ. Все думали, что она его не переживет. И тогда мать вынудила меня поклясться, что я не сделаю тебе предложения, пока она жива. Доктор сказал, что дольше шести месяцев она не протянет, но я все равно не хотел этого обещать. Однако мать, несмотря на слабость и мучения, продолжала на коленях умолять меня. Я не мог не согласиться.

– А что твоя мать имела против меня?

– Ничего. Абсолютно ничего. Просто не хотела, чтобы при ее жизни в доме была другая женщина. Она сказала, что, если я не дам такого обещания, ей придет конец, и я буду убийцей. Я его дал. Она так и не освободила меня от клятвы, хотя потом уже я стоял на коленях.

– Почему ты не рассказал мне? – у Джанет перехватило горло. – Если б я только знала! Почему ты молчал?

– Мать потребовала, чтобы я никому не говорил о нашем договоре, – хрипло произнес Джон. – Она заставила поклясться на Библии. Джанет, поверь, я никогда б не дал такого обещания, если б знал, что это затянется на долгие годы. Ты не представляешь, Джанет, как тяжело дались мне эти девятнадцать лет. Я знаю, тебе тоже было не легче, но ведь ты, несмотря ни на что, все-таки выйдешь за меня, правда, Джанет? О, Джанет, скажи! Я пришел к тебе сразу, как только смог.

Тут ошеломленная Энн обрела разум и поняла, что здесь ей нечего делать. Она тихонько проскользнула в дом и до следующего утра не видела Джанет. Только тогда Энн услышала, что было дальше.

– Какая же жестокая, безжалостная, лживая старуха! – вскричала Энн.

– Т-сс, о мертвых плохо не говорят, – торжественно произнесла Джанет. – Если б она была жива – другое дело… но она умерла. Так что не будем говорить о ней плохо. Наконец я счастлива, Энн. Если б я знала истинную причину, то согласилась бы ждать сколь угодно долго.

– И когда состоится свадьба?

– В следующем месяце. Конечно, она будет скромной. Но бабы языки все равно помозолят. Скажут, что я захомутала Джона сразу, как только бедную мать вынесли из дома. Джон хотел открыть всем глаза, но я его остановила: «Не надо, Джон, все-таки она твоя мать. Сохраним тайну между нами – не бросим тень на ее память. Сейчас, когда я знаю правду, мне все равно, что скажут люди. Меня это не тревожит. Пусть тайна упокоится вместе с ней». И в конце концов он со мной согласился.

– Я бы никогда такого не простила, – сердито заявила Энн.

– Станешь постарше, на многое будешь глядеть другими глазами, – сказала снисходительно Джанет. – Со временем понимаешь одну вещь – надо уметь прощать. И в сорок лет сделать это легче, чем в двадцать.