В первый четверг после приезда Энн в Вэлли-Роуд Джанет пригласила ее на молитвенное собрание. Сама Джанет расцвела перед собранием, как роза, надев голубое в цветочек муслиновое платье с бо́льшим количеством воланчиков, чем можно было ожидать от такой экономной персоны, и шляпку из итальянской соломки, украшенную розочками и тремя страусовыми перьями. Такое преображение поразило Энн. Позже она поняла, почему Джанет так вырядилась – мотивы были стары как мир.
Молитвенные собрания в Вэлли-Роуд устраивались в основном женщинами. В этот раз на собрании присутствовали тридцать две женщины, два подростка и один мужчина, не считая священника. Энн присмотрелась к мужчине. Его нельзя было назвать ни красивым, ни молодым, ни модно одетым. Ноги у него были излишне длинными, и он, как мог, скрывал их под стулом. У этого сутуловатого мужчины были крупные руки, волосы жаждали похода к парикмахеру, усы тоже были запущены. Но Энн нравилось его лицо – открытое, честное, оно говорило о доброте, и было в нем еще что-то, недоступное описанию. Она пришла к выводу, что этот человек сильный и много страдал. Ей показалось, что он из тех людей, что стойко переносят испытания, и если б ему пришлось идти на костер, он взошел бы туда, сохраняя добродушно-ироническое выражение лица, пока огонь не охватил бы его.
Когда молитвенное собрание закончилось, мужчина подошел к Джанет и сказал:
– Могу я проводить вас до дому, Джанет?
Джанет облокотилась на его руку «так церемонно и робко, словно была шестнадцатилетней девушкой, которую впервые провожают домой», позже рассказывала Энн подругам в Домике Патти.
– Мисс Ширли, разрешите представить вам мистера Дугласа, – степенно произнесла она.
Мистер Дуглас кивнул и сказал:
– Я видел вас на собрании, мисс, и еще подумал, какая славная девушка.
В девяноста девяти случаев из ста такие слова не вызвали бы у Энн ничего, кроме раздражения, но в устах мистера Дугласа они прозвучали искренне, и Энн почувствовала, что получила настоящий, идущий от сердца комплимент. Она признательно улыбнулась и пошла следом за ними по залитой лунным светом дороге.
Выходит, у Джанет есть поклонник! Это привело Энн в восторг. Джанет – подлинный эталон образцовой жены – веселая, экономная, снисходительная и к тому же королева кухарок. Было бы возмутительно, если б Природа оставила ее старой девой.
– Джон Дуглас просил пригласить тебя в гости к своей матушке, – сказала Джанет на следующий день. – Его мать никогда не выходит из дома и большую часть времени проводит в постели. Но она обожает общество и всегда просит меня познакомить с постояльцами. Ты свободна сегодня вечером?
Энн подтвердила, что свободна, но позже заглянул мистер Дуглас и от имени матери пригласил их в субботу на чай.
– Почему вы не надели свое очаровательное платье с розочками? – спросила Энн, когда они вышли из дома. День был жаркий, и вид у Джанет – то ли от волнения, то ли от черного, плотного кашемирового платья – был такой, будто ее живьем поджаривали на костре.
– Боюсь, как бы миссис Дуглас не сочла его слишком легкомысленным и не подходящим к случаю. Хотя Джону оно нравится, – ответила она с явным сожалением.
Ферма Дугласов находилась в полумиле от «Закрайка» на вершине холма у всех на виду. Сам дом был большой, благоустроенный и достаточно старый, чтобы вызывать почтение. Рядом был разбит сад, неподалеку разрослась кленовая рощица. За домом находились хозяйственные постройки – все в отличном состоянии. Словом, все вокруг говорило о достатке. Выходит, терпеливая выдержка, читаемая на лице мистера Дугласа, не была связана с долгами по кредитам.
Джон Дуглас встретил их на пороге и провел в гостиную, где в удобном кресле восседала его мать.
Энн почему-то думала, что миссис Дуглас такая же высокая и худощавая, как и сын. Но она оказалась миниатюрной женщиной с пухлыми розовыми щечками, кроткими голубыми глазами и детским ртом. На ней было красивое, сшитое по последней моде черное шелковое платье, на плечи накинута пушистая белая шаль. С кружевным чепчиком на снежно-белых волосах она выглядела как кукольная бабушка.
– Как поживаешь, Джанет, дорогая? – проворковала миссис Дуглас. – Я так рада тебя видеть. – И она подставила пухленькую старую щечку для поцелуя. – А это, как понимаю, наша новая учительница. Я счастлива познакомиться с вами. Мой сын поет вам дифирамбы, даже я немного ревную, уверена, Джанет и вовсе может голову потерять от ревности.
Бедная Джанет залилась краской. Энн в ответ сказала нечто вежливое, что обычно говорят при знакомстве, а затем все сели, и завязался разговор. Вести разговор оказалось делом нелегким, все ощущали неловкость, кроме миссис Дуглас, которая, не чувствуя дискомфорта, заливалась соловьем. Она усадила Джанет рядом и время от времени поглаживала ей руку. Джанет в ответ улыбалась, но было видно, что ей неудобно и душно в этом чудовищном платье. На лице Джона Дугласа улыбки не было.
За столом миссис Дуглас учтиво попросила Джанет разлить чай, отчего та раскраснелась еще больше.
Энн описала это чаепитие в письме к Стелле:
«Чего только за столом не было – холодный язык, цыплята, земляничное варенье, лимонный пирог, разные пирожки с фруктовой начинкой, шоколадный кекс, печенье с изюмом, фунтовый кекс и, кажется, еще пирог с карамелью. Когда я уже была готова отделиться от стола, съев вдвое больше обычного, миссис Дуглас со вздохом посетовала, что на столе, наверно, нет ничего такого, отчего у меня бы проснулся аппетит.
– Видимо, после стряпни нашей дорогой Джанет вас уже ничем не удивишь, – сказала она ласково. – В Вэлли-Роуд по этой части ее никто не превзойдет. Может, еще кусочек пирожка, мисс Ширли? Вы совсем ничего не едите.
А надо сказать, Стелла, я уже отведала язык, изрядный кусок курицы, три песочных печенья, довольно много варенья, кусок пирога и основательную порцию шоколадного кекса!
После чая миссис Дуглас с доброжелательной улыбкой обратилась к сыну с просьбой пригласить «дорогую Джанет» в сад на прогулку и срезать для нее несколько роз.
– А мисс Ширли на это время составит мне компанию, правда, милочка? – жалобно произнесла она и со вздохом снова откинулась в кресле.
– Я никуда не гожусь, мисс Ширли. Вот уже двадцать лет длятся мои страдания. И все эти двадцать лет я медленно умираю.
– Какой ужас! – сказала Энн, стараясь вызвать в голосе нотки сострадания, отчего почувствовала себя круглой идиоткой.
– Случались такие ночи, когда все думали, что я не дотяну до рассвета, – значительно продолжила миссис Дуглас. – Никому не понять, через что я прошла, – никому, кроме меня. Я чувствую, что угасаю. Мое безрадостное паломничество скоро завершится, мисс Ширли. Для меня большое утешение, что я передаю Джона в руки хорошей жены, которая присмотрит за ним после моей смерти. Только это утешает меня, мисс Ширли.
– Джанет – прекрасная женщина, – с теплотой промолвила Энн.
– Да она просто чудо! – согласилась миссис Дуглас. – И хозяйка отличная – я никогда такой не была. Здоровье не позволяло, мисс Ширли. Я рада, что Джон сделал такой разумный выбор. Я надеюсь и верю, что мой единственный сын будет счастлив.
– Несомненно, – сказала Энн и впервые в жизни почувствовала себя глупой. Понять причину она не могла. Почему ей нечего сказать этой милой, улыбающейся ангельской улыбкой старой женщине, которая ласково поглаживает ей руку?
– Надеюсь, увидеть тебя скоро, дорогая Джанет, – с любовью произнесла миссис Дуглас, когда мы уходили. – Ты не часто к нам заглядываешь. Но, думаю, скоро настанет день, когда Джон приведет тебя сюда навсегда. – Когда она произносила эти слова, Энн случайно взглянула на Джона Дугласа и пришла в ужас. Так мог бы выглядеть человек под пытками, когда мучители поворачивают дыбу и боль становится нетерпимой. Энн решила, что он, должно быть, заболел и поспешила увести снова залившуюся краской бедную Джанет.
– Не правда ли, миссис Дуглас очаровательная женщина? – сказала Джанет, когда они возвращались домой.
– Мм… – задумчиво отозвалась Энн, теряясь в догадках, почему у Джона Дугласа был такой несчастный вид.
– Она настоящая мученица, – сочувственно произнесла Джанет. – У нее бывают жуткие приступы. Джон находится в постоянной тревоге. Он боится лишний раз выйти из дома в страхе, что в его отсутствие может произойти очередной криз.