В ту зиму март пришел кротким и нежным агнцем. Дни, которые он принес с собой, были золотыми, свежими, звенящими; заканчивались они морозными розовыми сумерками, постепенно растворяющимися в волшебной стране лунного света.

Над девушками из Домика Патти нависла тень апрельских экзаменов. Все они усердно занимались, и даже Фил с несвойственным ей упорством проводила дни за учебниками и конспектами.

– Я собираюсь побороться за стипендию Джонсона по математике, – уверенно заявила она. – По греческому я тоже могла бы легко получить стипендию, но сосредоточусь лучше на математике – хочу доказать Джонасу, что у меня ума палата.

– Джонас любит тебя больше за красивые карие глаза и прелестно изогнутый ротик, чем за могучий интеллект под кудряшками, – сказала Энн.

– В моей юности знание математики считалось ненужным для настоящей леди, – заметила тетя Джеймсина. – Но времена меняются. Уж не знаю, к лучшему ли? А стряпать ты умеешь, Фил?

– Совсем не умею. Раз в жизни попробовала испечь имбирный пряник, но все окончилось полным провалом. Пряник вспучился по краям и провалился посередине. Можете себе представить! Но, думаю, когда я основательно займусь кулинарией, мне не помешает окрепший на математике интеллект.

– Может быть, – осторожно согласилась тетя Джеймсина. – Я не против высшего образования для женщин. Моя дочь – магистр гуманитарных наук. И прекрасно готовит. Правда, этому я научила ее до того, как передала на руки профессору математики в университете.

В середине марта пришло письмо от мисс Патти Споффорд, она сообщала, что они с мисс Марией проведут за границей еще год.

«Так что можете владеть Домиком и следующую зиму, – писала она. – Мы наметили поездку по Египту. Хочется успеть напоследок взглянуть на Сфинкса».

– Представьте этих дам, путешествующих по Египту. Даже глядя снизу вверх на Сфинкса, они наверняка не оторвутся от вязания, – засмеялась Присцилла.

– Я рада, что мы сможем жить здесь еще год, – сказала Стелла. – Я боялась, что хозяева скоро вернутся. Тогда наше уютное гнездышко было бы разрушено, а нам, бедным птенчикам, пришлось бы искать приют в суровом мире съемных комнат.

– Пойду-ка я в парк, – объявила Фил, отбросив учебник. – Думаю, когда мне будет восемьдесят, я порадуюсь, что сегодня вечером выбралась на прогулку.

– О чем ты? – спросила Энн.

– Пойдем со мной, дорогая, и я тебе расскажу.

Прогулка в парке окутала девушек тайной и волшебством мартовского вечера. Вечер был тихим и нежным. Глубокая, белая тишина была особенно очевидной из-за пронизывающих ее множества легких, серебристых звуков, угадываемых скорее сердцем, чем ухом. Девушки медленно шли по длинной сосновой аллее, которая, казалось, вела прямо в сердцевину багряного, бьющего через край зимнего заката.

– Вернувшись домой, я сочинила бы стихи об этой благословенной минуте, если б умела, – сказала Фил, остановившись на открытом месте, где розовый свет падал на зеленые верхушки сосен. – Как прекрасно это великое белое безмолвие и темные деревья, которые словно вечно пребывают в своих мыслях.

– «Леса были первыми Божьими храмами», – тихо процитировала Энн строку из Хейза[33]. – В таком месте нельзя не испытывать благоговения, и, гуляя среди сосен, я всегда чувствую себя ближе к Нему.

– Я самая счастливая девушка на свете, Энн, – неожиданно призналась Фил.

– Значит, мистер Блейк все-таки осмелился сделать тебе предложение? – отозвалась Энн.

– Да. И пока Джонас говорил, я трижды чихнула. Разве не ужасно? И я сказала «да» чуть ли не раньше, чем он закончил, – боялась, вдруг передумает? Я на седьмом небе от счастья. Не могла поверить, что Джонас смог полюбить такую легкомысленную особу.

– Не такая уж ты легкомысленная, – серьезно проговорила Энн. – В душе ты другая – любящая, преданная, женственная. Почему ты так глубоко прячешь другую Фил?

– Не знаю, королева Энн. Ты права – душа моя не легкомысленная, у нее просто такая оболочка, и я ничего не могу с этим поделать. Таким, как я, цитируя миссис Пойзер[34], «надо высидеть по-другому и вылупиться заново» – только тогда в нас может что-то измениться. Но Джонас знает меня настоящую и любит, несмотря на легкомысленную оболочку. А я люблю его. Как я удивилась, когда поняла, что полюбила Джонаса! Никогда бы не подумала, что можно влюбиться в некрасивого мужчину. И еще было странно, что мне достаточно одного поклонника, да еще по имени Джонас! Я собираюсь звать его Джо. Красивое, энергичное, короткое имя! А вот к Алонсо уменьшительное имя не подберешь!

– Кстати, как там Алек и Алонсо?

– На Рождество я сказала им, что не выйду ни за одного из них. Сейчас смешно даже вспомнить, что у меня когда-то возникали такие мысли. Парни очень расстроились, да и я чуть не расплакалась – так мне было их жалко. Но я твердо знала, что в мире есть только один мужчина, которого я хочу видеть своим мужем. Я приняла это решение сразу, и это было легко. Как прекрасно чувствовать уверенность в своем выборе и знать, что это именно твой выбор, а не кого-то другого.

– А ты сможешь и впредь сохранить эту способность?

– Умение принимать решение – ты имеешь в виду? Не знаю, но Джо дал мне прекрасный совет. Он говорит: если я колеблюсь, не зная, как поступить, надо подумать, какое решение я сочла бы верным в восемьдесят лет. В любом случае Джо быстро принимает решения, а для семьи хватит решимости и одного человека.

– А что скажут твои родители?

– Отец не будет многословен. Он считает, что я всегда права. А вот мама наговорится всласть. У нее не только нос, но и язык берновский. Но в результате все будет хорошо.

– Тебе придется от многого отказаться, став женой мистера Блейка.

– Зато у меня будет он. По оставленным в прошлом вещам я грустить не стану. Мы поженимся через год в следующем июне. Этой весной Джо заканчивает богословскую академию и возглавит миссионерскую церковь в бедном квартале на Патерсон-стрит. Представь себе – я и в трущобах! Но с ним я готова жить даже среди гренландских льдов.

– И это говорит девушка, утверждавшая, что выйдет замуж только за богача, – сказала Энн, обращаясь к юной соседке.

– Не осуждай меня за глупости молодости. Я и в бедности, и в богатстве сохраню свой веселый нрав. Вот увидишь! Я научусь стряпать и шить. Торговаться на рынке я уже научилась, поселившись в Домике Патти. И однажды целое лето преподавала в воскресной школе. Тетя Джеймсина уверена, что, выйдя замуж за Джо, я разрушу его карьеру, но это не так. Пусть у меня мало здравого смысла и рассудительности, зато есть то, что больше ценится – умение располагать к себе людей. Один мужчина в Болинброке ужасно шепелявит, но всегда выступает на молитвенных собраниях. «Если не можете светить, как электрическая лампочка, светите, как свеча», – говорит он. Я буду маленькой свечой для моего Джо.

– Ты неисправима, Фил. Я так сильно тебя люблю, что не могу произнести просто милое и легкое поздравление. Но я всей душой желаю тебе счастья.

– Я это знаю. Эти большие серые глаза выдают истинную дружбу. Когда-нибудь и я буду так же смотреть на тебя, Энн. Ты ведь выйдешь за Роя?

– Моя дорогая Филиппа, слышала ты о знаменитой Бетти Бакстер, которая «отказывала мужчине, прежде чем он делал ей предложение»? Я не намерена идти по стопам этой достойной дамы и не стану отвергать или принимать предложение, пока оно не поступило.

– Весь Редмонд знает, что Рой без ума от тебя, – бесхитростно произнесла Фил. – И ты ведь тоже его любишь, Энн?

– Думаю… да, – неохотно ответила Энн.

Она чувствовала, что должна бы покраснеть, делая такое признание, но не покраснела. А вот когда при ней заговаривали о Гилберте Блайте или о Кристине Стюарт, она заливалась краской. А ведь Гилберт Блайт и Кристина Стюарт ничего для нее не значили – абсолютно ничего. Энн перестала задаваться вопросом о причинах подобных реакций. Что касается Роя – да, она влюблена в него, и даже очень. А разве могло быть иначе? Ведь он – ее идеал. Кто мог бы устоять перед этими чудесными черными глазами и волшебным голосом? Разве добрая половина редмондских девушек отчаянно не завидовала ей? А какой дивный сонет он прислал ей на день рождения вместе с коробкой фиалок! Энн помнила его наизусть. Очень хороший – в своем роде. Конечно, не уровня Китса или Шекспира – даже влюбленная Энн видела разницу. Но от такого сонета не отказались бы журналы. И главное – стихи были посвящены Ей, а не Лауре, или Беатриче, или Деве Афин[35] – ей, Энн Ширли. И как романтично, когда в рифмованных строках твои глаза называют утренними звездами, румянец сравнивают с восходом солнца, а губы – с райскими розами. Гилберту никогда не пришло бы в голову воспевать, к примеру, ее брови! Зато Гилберт умел ценить хорошую шутку. Энн однажды рассказала Рою смешную историю, и он даже не улыбнулся. И тогда ей вспомнилось, как хохотали над этой историей они с Гилбертом, и она впервые всерьез задумалась, не станет ли ей со временем скучновато с человеком, лишенным чувства юмора. Но разве уместно требовать от меланхолического, загадочного героя знания юмористической стороны жизни. Совершенно неуместно.