Проспект-Пойнт

20 августа

«Дорогая Энн – с «и» на конце, – писала Фил. – Мне придется долго бороться со сном и поддерживать отяжелевшие веки, чтоб написать тебе это письмо. Прости, что долго не объявлялась, но повинную голову меч не сечет, и, поверь, я вообще никому не писала. И вот сейчас передо мной лежит кипа писем, и на каждое нужно ответить, «засучив чресла и перепоясав рукава», – ох, совсем запуталась в фразеологизмах. Ужасно хочется спать. Прошлым вечером мы с кузиной Эмили были в гостях у соседей. Там были еще люди, но как только за этими несчастными закрылась дверь, хозяйка и три ее дочери принялись перемывать им косточки. Я догадывалась, что за нашей спиной будет то же самое. Когда мы вернулись домой, миссис Лилли сообщила, что у наемного рабочего наших соседей, похоже, скарлатина. У миссис Лилли всегда найдется для вас что-нибудь веселенькое. А, надо сказать, заболеть скарлатиной – для меня страшнее смерти. В ту ночь я глаз не могла сомкнуть – меня мучила перспектива ужасной болезни. Я ворочалась с боку на бок, а когда ненадолго проваливалась в сон, меня там ждал кошмар. К трем часам ночи я уже пылала в жару, болело горло, и раскалывалась голова. Стало ясно, что это скарлатина. Поднявшись в панике, я нашла медицинский справочник кузины Эмили и прочла симптомы болезни. Представь, Энн, у меня были все. Вернувшись в постель, я поняла, что самое страшное уже случилось, и заснула как убитая. Не понимаю, как убитые могут спать. Но утром я была как огурчик, и мысли о скарлатине меня покинули. Даже если б я вчера заразилась, болезнь не смогла бы проявиться так скоро. Днем я это понимала, но в три часа ночи логика подводит.

Думаю, тебе интересно узнать, что я делаю в Проспект-Поинт. Я люблю летом проводить месяц на море. И папа настоял, чтобы в этот раз я поехала к его троюродной сестре Эмили, которая держит в Проспект-Поинт «пансион для особых гостей». И две недели назад я сюда приехала. Все было как обычно. На станции меня встретил старый дядюшка Марк Миллер на своей дедовской колымаге с лошадкой – «многоцелевой», как он выразился. Этот милый старец угостил меня пригоршней розовых мятных леденцов. Мятные леденцы всегда несут для меня религиозный привкус. Думаю, все дело в том, что в детстве бабушка Гордон совала мне леденцы в церкви. Однажды я спросила ее, не так ли пахнет «святость»? Есть леденцы дядюшки Марка мне не хотелось: он выудил их из своего кармана вместе с несколькими ржавыми гвоздями и еще с чем-то. Мне не хотелось ранить чувства старика, я приняла дар, но потихоньку сбрасывала леденцы вдоль дороги. Когда исчез последний, дядюшка Марк промолвил с некоторой укоризной: «Зря вы, мисс Фил, так быстро их смахнули. Может, и живот заболеть».

У кузины Эмили, кроме меня, всего пять постояльцев – четыре дамы в солидном возрасте и молодой человек. За столом справа от меня сидит миссис Лилли – она их тех людей, которым доставляет изощренное удовольствие подробно рассказывать о своих недомоганиях, болезнях и расстройствах. Если заговорить при ней о какой-то болезни, она непременно скорбно покачает головой и скажет: о, я хорошо с ней знакома – и подробно распишет все обстоятельства этого знакомства. Джонас рассказывает, что однажды упомянул при ней о сухотке спинного мозга, и она сказала, что ей известно это заболевание. Она страдала от него десять лет, пока ее не исцелил странствующий врач.

Кто такой Джонас? Придется подождать, Энн Ширли. В свое время я все о нем тебе расскажу. Сейчас не хочу впутывать его в рассказ о почтенных дамах.

Моя соседка слева – миссис Финни. Она, скорее, стонет, чем говорит, и потому каждую минуту ждешь, что она вот-вот разрыдается. Создается впечатление, что вся ее жизнь – юдоль печали, а улыбка – не говоря уже о смехе – легкомыслие, достойное лишь порицания. Она еще худшего мнения обо мне, чем тетушка Джеймсина, но в отличие от последней не любит меня.

Мисс Мария Гримсби сидит наискосок от меня. В день приезда я посетовала, что, похоже, пойдет дождь, – и она рассмеялась. Когда я сказала, что дорога со станции была очень приятной, она снова рассмеялась. На мое замечание, что комаров здесь мало, – она прямо покатилась со смеху. Рассмеялась она и тогда, когда я отметила, что Проспект-Поинт, как всегда, прекрасен. Думаю, она не удержалась бы от смеха, если б я ей сказала, что мой отец повесился, мать отравилась, брат сидит в тюрьме, а я больна чахоткой в последней стадии. Она ничего с этим не может поделать – такой уж родилась, но и это очень печально и жутковато.

И наконец – миссис Грант. Эта милейшая старушка обо всех говорит только хорошее, поэтому как собеседница она не заслуживает интереса.

А теперь перейдем к Джонасу.

В первый же день после приезда я обратила внимание, что сидящий за столом напротив молодой человек улыбается мне так приветливо, словно мы знакомы с колыбели. Дядюшка Марк успел по дороге сообщить, что молодого человека зовут Джонас Блейк, он студент теологии и этим летом замещает священника в миссионерской церкви Поинт-Проспект.

Он нехорош собой – право, более некрасивого молодого человека я в жизни не видела. У него нескладная фигура с непропорционально длинными ногами, прямые и гладкие волосы цвета соломы, зеленые глаза, а уши – лучше о них вообще не упоминать.

Зато у него чарующий голос – и, если закрыть глаза, можно прийти в восхищение, а еще у него, вне всякого сомнения, прекрасная душа и золотой характер.

Мы сразу с ним подружились. Он выпускник Редмонда, и это нас сблизило. Мы ходили на рыбалку, катались на лодке и гуляли под луной по песчаному берегу. В лунном свете его некрасивость не бросалась в глаза – и он был ужасно мил! Он прямо излучал добро. Пожилые дамы – кроме миссис Грант – не в восторге от Джонаса, потому что он много смеется и шутит, и больше уделяет внимания твоей легкомысленной подруге, чем им.

Почему-то мне не хочется, Энн, чтобы он считал меня непутевой болтушкой. Это смешно. Почему меня должно заботить, что парень с волосами цвета соломы по имени Джонас, которого я прежде в глаза не видела, обо мне думает?

В прошлое воскресенье Джонас читал проповедь в местной церкви. Я пошла на службу, но у меня в голове не укладывалось, что проповедовать будет именно он. Тот факт, что он священник или скоро им станет, продолжал мне казаться розыгрышем.

И тем не менее проповедь произнес Джонас. Не прошло и десяти минут с начала проповеди, как я почувствовала себя такой маленькой и ничтожной, что оставалось только изумляться, как меня вообще замечают люди. Джонас ничего не говорил о женщинах и ни разу не взглянул на меня, но я вдруг осознала себя жалкой, беспечной, малодушной бабочкой. Как далека я от представления Джонаса об идеальной женщине – сильной, благородной, не бросающей слов на ветер! Сам он был серьезным, участливым, искренним. Именно таким должен быть священник. Я не могла поверить, что считала его некрасивым – но он и правда некрасив! Как я могла не замечать этот вдохновенный взгляд, этот умный, высокий лоб, обычно скрытый под небрежно спадающими волосами.

Его потрясающую проповедь я могла бы слушать вечно, однако, когда он закончил, я с болью осознала свою незначительность. О, Энн, мне захотелось быть такой, как ты.

Джонас нагнал меня по дороге домой и улыбнулся так же весело, как обычно. Но теперь его улыбка не могла меня обмануть. Ведь в церкви я видела настоящего Джонаса. И я задумалась, сможет ли он когда-нибудь увидеть настоящую Фил, которую никто, даже ты, Энн, никогда не знал.

– Джонас, – сказала я, позабыв, что обычно называю его мистер Блейк. Ужасно, правда? Но бывают такие минуты, когда об этикете забываешь. – Вы прирожденный священник. Никем другим вы не могли бы быть.

– Вы правы. Не мог, – серьезно ответил он. – Долгое время я пытался найти себе иное занятие. Я не хотел быть священником. Но потом стало ясно, что этот путь мне предназначен – и с Божьей помощью я постараюсь достойно его пройти.

Джонас говорил тихим, торжественным голосом. У меня не было сомнений, что он будет достойно и честно нести вверенную ему миссию, и счастлива будет женщина, которая в силу характера и воспитания сможет помогать ему в этом. Она должна быть не перекати-поле – не безвольным существом, которое не в силах справиться со своими пустячными прихотями. Эта женщина всегда будет знать, какую шляпку надеть. Хотя шляпка вполне может быть единственной. У священников никогда нет лишних денег. Но разве это повод для тревоги? Ведь у нее есть Джонас.

Не бери в голову, Энн, и даже не подумай, что я влюблена в мистера Блейка. Разве могу я увлечься некрасивым бедным студентом теологии, с прямыми волосами цвета пакли – да еще по имени Джонас? Как выражается дядюшка Марк: «это невозможно и, более того, немыслимо».

Доброй ночи.

P.S. Да, немыслимо, но, боюсь, это произошло. Я одновременно счастлива и несчастна, и испугана. Он не полюбит меня – я это знаю. Как ты думаешь, могу я со временем стать подходящей женой для священника? И должна ли я непременно начинать общую молитву?