Лето в Эйвонли было чудесным, хотя иногда посреди летних забав Энн охватывало чувство, что «недостает того, что должно быть здесь». Но она даже себе не призналась бы, что все дело в отсутствии Гилберта. Иногда, возвращаясь в одиночестве с молитвенного собрания или посиделок в компании «улучшателей», в то время как Диана с Фредом и другие веселые парочки растворялись на темных, освещенных лишь лунным светом улицах, Энн чувствовала в сердце щемящее чувство сиротливости, с которым не умела справиться. Гилберт не писал ей, хотя она считала, что уж это он мог сделать. Энн знала, что Диана изредка получает от него письма, но с вопросами к ней не приставала, а та, уверенная, что Энн в курсе всего, что происходит в жизни Гилберта, инициативу не проявляла. Мать Гилберта, веселая и простодушная женщина, не наделенная достаточным тактом, взяла в назойливую привычку громким голосом спрашивать у Энн в присутствии посторонних людей, давно ли ей писал Гилберт. Бедная Энн мучительно краснела и бормотала: «Да, прошло какое-то время», и этот ответ всеми, в том числе и миссис Блайт, воспринимался как проявление девичьей скромности.

А в остальном лето радовало. В июне у Энн гостила Присцилла, а после «приехали навестить родные пенаты» на июль и август мистер и миссис Ирвинг, Пол и Шарлотта Четвертая.

Обитель Эха снова наполнилась радостным шумом, а к эху за рекой вернулась прежняя работа – подражать звонкому смеху, доносившемуся из старого сада за елями.

Мисс Лаванда совсем не изменилась – разве что стала еще милее и красивее. Пол ее обожал, и на их дружбу было приятно смотреть.

– Я не зову ее мамой только по одной причине, – объяснил Пол. – Так я обращался к своей настоящей маме, и больше ни к кому. Вы ведь меня понимаете. Я зову ее Мама Лаванда и люблю больше всех, после папы. Даже чуточку больше вас, учительница.

– Так и должно быть, – ответила Энн.

Полу исполнилось тринадцать, и для своего возраста он был очень высоким мальчиком. Его лицо и глаза остались такими же красивыми, а воображение, как призма, по-прежнему раскрашивало все вокруг в цвета волшебной радуги. Они с Энн, «родственные души», подолгу бродили по лесам, полям и побережью.

Шарлотта Четвертая расцвела и превратилась в юную барышню. Распростившись с голубыми бантами прежних времен, она укладывала волосы в пышную прическу «а-ля помпадур», но лицо осталось веснушчатым, нос – вздернутым, а рот и улыбка – до ушей.

– Вам не кажется, мисс Ширли, что у меня появился акцент янки? – С волнением спрашивала она.

– Я ничего такого не заметила, Шарлотта.

– Как я рада. А то дома мне сказали, что он есть. Думаю, они просто подшучивали надо мной. Не хочу иметь акцент янки. Не подумайте, что я против них что-то имею, вовсе нет, мисс Ширли. Они воспитанные люди. Но говор Острова мне милее всего.

Первые две недели Пол провел у своей бабушки Ирвинг в Эйвонли. Энн встретила его там. Пол горел желанием поскорее отправиться на берег к Норе, Златокудрой Даме и Братьям Матросам. Он с трудом дождался конца ужина. Скорей бы увидеть нежное личико Норы, которая печально высматривает его на побережье! Но вечером он пришел домой отрезвленный и притихший.

– Неужели ты не нашел своих скальных друзей?

Пол печально тряхнул каштановыми кудрями.

– Братья Матросы и Златокудрая Дама совсем не появились, – сказал он. – Пришла Нора, но она уже другая. Нора изменилась.

– О, Пол, это ты изменился, – сказала Энн. – Для скальных людей ты уже слишком взрослый. Они любят играть с детьми. Боюсь, что Братья Матросы никогда уже не приплывут к тебе на волшебной жемчужной ладье с парусами из лунного света, а Златокудрая Дама не станет играть тебе на позолоченной арфе. Даже Нора скоро перестанет приходить. Приходится расплачиваться за право стать взрослым, Пол. Волшебную страну придется оставить позади.

– Всегда вы несете всякий вздор, когда остаетесь вдвоем, – сказала старая миссис Ирвинг довольно благосклонно, но с ноткой укоризны.

– Нет, это не вздор, – отозвалась Энн, печально качая головой. – Мы становимся рассудительными, очень рассудительными, и это не радует. Когда мы узнаем, что язык дан нам для того, чтобы уметь скрывать мысли, наши речи уже не так интересны.

– Это не так… Язык нам дан, чтобы мы могли обмениваться мыслями, – серьезно возразила миссис Ирвинг. Она никогда не слышала о Талейране и не была поклонницей остроумцев.

Энн безмятежно провела в Обители Эха две недели золотого солнечного августа. За это время ей случайно удалось придать ускорение слишком уж неспешному ухаживанию Людовика Спида за Теодорой Дикс, что нашло отражение в «хрониках Эйвонли». В те же дни в Обители гостил Арнольд Шерман, пожилой друг семейства, немало украсивший жизнь этого родственного круга.

– Как весело мы провели здесь время, – сказала Энн. – Я и за вечность так бы не отдохнула. А еще через две недели я вернусь в Кингспорт, продолжу учебу в университете и буду жить в Домике Патти. Мисс Лаванда, это прекраснейшее место. Мне кажется, что у меня два дома: один здесь – в Зеленых Крышах, а другой – в Домике Патти. Как же быстро пролетело лето! Вроде только вчера я вернулась в Зеленые Крыши с букетом майских цветов. А в детстве лето тянулось бесконечно. Казалось, нет ему ни конца, ни края. Теперь же оно – миг!

– А вы с Гилбертом по-прежнему добрые друзья? – тихо спросила мисс Лаванда.

– Я ему такой же друг, как и раньше, мисс Лаванда.

Мисс Лаванда покачала головой.

– Я вижу, что-то произошло, Энн. Возможно, я проявляю неуместную настойчивость, и все же задам тебе вопрос. Вы что, поссорились?

– Нет. Просто для Гилберта дружбы стало мало, а другого я ему дать не могу.

– Ты в этом уверена?

– Абсолютно.

– Мне очень жаль.

– Интересно, почему все вокруг решили, что я должна выйти замуж за Гилберта Блайта? – сказала Энн с раздражением.

– Потому что вы созданы друг для друга – вот почему, Энн. И не покачивай упрямой головкой. Все так и есть.