Две недели в Болинброке прошли для Энн превосходно, если не считать болезненного чувства неудовлетворенности от последнего разговора с Гилбертом. Впрочем, времени, чтобы предаваться печальным размышлениям, у нее почти не было. Многочисленные друзья Фил обоего пола захватили Маунт-Холли, великолепное старое поместье Гордонов, и веселились там от души. Поездки, танцы, пикники и катания на лодках сменяли друг друга, и все эти развлечения Фил обозначила выразительным названием – «гулянья». Алек и Алонсо всегда толклись где-то рядом, и Энн невольно задалась вопросом – способна ли эта парочка на что-то другое, кроме как ходить на задних лапках перед непредсказуемой Фил? Оба были приятными, крепко сложенными молодыми людьми, и Энн не могла ответить подруге, кто из них лучше.

– А я так надеялась, что ты облегчишь мне выбор и подскажешь, кого из них обнадежить, – расстроилась Фил.

– Нет, уж изволь сама принять решение. Ведь ты главный эксперт в этом вопросе, когда дело касается других, – съязвила Энн.

– Это совсем другое, – убежденно заявила Фил.

Но самым отрадным и значимым событием за время пребывания в Болинброке стало для Энн посещение дома, где она родилась. Как часто в ее воображении представал ветхий желтый домик на окраине! И сейчас, когда они с Фил вошли через калитку в нужный двор, Энн с восхищением окинула его взглядом.

– Я почти таким его и представляла, – сказала она. – Под окнами, правда, нет жимолости, зато у калитки растет куст сирени, а на окнах муслиновые занавески. И как я рада, что он выкрашен в желтый цвет!

Дверь им открыла очень высокая и очень худая женщина.

– Да, двадцать лет назад Ширли здесь жили, – ответила женщина на вопрос Энн. – Они снимали этот дом. Почти в одно время сгорели от лихорадки. Грустная история. Осталась дочка. Очень слабенькая. Думаю, ее давно уже нет на свете. Тогда девочку взяли старый Томас с женой – будто им своих ребят не хватало.

– Девочка не умерла, – улыбнулась Энн. – Это я была тем ребенком.

– Да что ты говоришь! Ишь, какая большая выросла, – воскликнула женщина, ее словно удивило, что Энн не осталась младенцем. – Дай-ка взгляну на тебя. Сходство есть. Цветом лица и волос ты пошла в папу. Он тоже был рыжий. Но глаза и рот мамины. Прелестная была женщина. Моя дочь училась у нее – и прямо ее боготворила. Твоих родителей схоронили в одной могиле, и школьный совет принял решение поставить им за заслуги в учительском деле надгробный камень. Может, войдете?

– Я бы хотела осмотреть дом, если позволите, – попросила Энн.

– Конечно, заходите. Домик небольшой – обойдешь его быстро. Я все прошу мужа пристроить новую кухню, но он не из тех, у кого все в руках спорится. Внизу – гостиная и две комнаты наверху. Ты уж сама дом осмотри – мне надо к малышу. Ты родилась в комнате, выходящей окнами на восток. Помнится, твоя мама говорила, что любит наблюдать восход солнца и, по ее рассказам, ты родилась как раз в это время, и первое, что она увидела, был луч солнца на твоем лице.

Сердце у Энн бешено колотилось, когда она поднялась по узкой лестнице в комнату, где родилась. Это место казалось ей святилищем. Именно здесь ее мать предавалась радостным мечтам о будущем ребенке, здесь в священный час рождения свет восходящего солнца озарил лица обеих, и здесь ее мать умерла. Слезы проступили на глазах у Энн, она с благоговением осматривала комнату. Этот один из величайших моментов ее жизни навсегда отложился в ее памяти нездешним, вечным сиянием.

– Невероятно, но я родилась, когда мама была моложе, чем я сейчас, – прошептала Энн.

Внизу ее ждала хозяйка дома. Она вручила Энн пыльный пакет, перевязанный поблекшей голубой ленточкой.

– Тут старые письма. Я нашла их в шкафу наверху, когда мы сюда переехали, – сказала она. – Не знаю, что это за письма, – никогда их не рассматривала. Но на первом написано «мисс Берте Уиллис», а это девичья фамилия твоей матери. Возьми их, если хочешь.

– О, спасибо… спасибо! – воскликнула Энн, радостно прижимая пакет к груди.

– Больше ничего в доме не было, – продолжала хозяйка. – Мебель продали, чтобы расплатиться с доктором, а мамины платья и безделушки забрала миссис Томас. Думаю, ничего из вещей долго не продержалось. Насколько я помню, дети у Томасов были сущие дикари.

– У меня нет ничего в память о маме, – проговорила с волнением Энн. – Не могу передать, как я благодарна вам за эти письма.

– Не стоит благодарности. А глаза у тебя точь-в-точь, как у матери. Она могла передать глазами все, что чувствовала. Отец был попроще, но тоже очень милый. Помнится, когда они поженились, все вокруг говорили, что не было на свете пары счастливее. Только счастье у бедняжек длилось недолго, но они до конца не переставали любить друг друга. А это многого стоит…

Энн страстно желала поскорей добраться до дома и прочесть дорогие письма, но сердце призывало совершить еще одно небольшое паломничество. В одиночестве отыскала она тот зеленый уголок старого болинброкского кладбища, где покоились родители, и возложила на могилу принесенные с собой белые цветы. Затем поспешила в Маунт-Холли, закрылась в своей комнате и принялась читать письма. Писем было немного – около дюжины: Уолтер и Берта Ширли редко расставались. Прошедшие годы оставили свой след – листки пожелтели и выцвели по краям. На этих помятых, в пятнах страницах не было никаких мудрых слов – только слова любви и надежды. От них веяло очарованием былых времен, возникали образы дорогих людей. Берта Ширли была наделена литературным даром, за ее письмами угадывался завораживающий облик автора, чьи слова и мысли не утратили с течением времени красоты и прелести. Ее письма были нежными, возвышенными, идущими от души. В них сквозила материнская гордость за малышку – умненькую, красивую, наделенную тысячами разных достоинств. Одно было написано отцу вскоре после ее рождения во время его недолгого отсутствия.

«Я люблю ее больше всего, когда она спит, и еще сильнее, когда она просыпается», – так написала Берта Ширли в постскриптуме. Возможно, то были ее последние слова перед смертью.

– Этот день – лучший в моей жизни, – сказала Энн тем же вечером Фил. – Я нашла моих родителей. После этих писем они стали для меня по-настоящему родными. Я больше не сирота. Будто раскрыла книгу и нашла между страницами вчерашние розы, оставшиеся такими же прекрасными и благоуханными.