– Подумать только, мне уже двадцать, и меня больше не назовешь подростком, – сказала Энн, уютно устроившись на коврике у камина с Рыжим на коленях. Ее слова были обращены к тете Джеймсине, которая сидела за чтением в своем любимом кресле. Кроме них в гостиной никого не было. Стелла и Присцилла ушли на собрание какого-то комитета, а Фил прихорашивалась наверху перед очередной вечеринкой.

– Похоже, ты испытываешь легкую грусть, – сказала тетя Джеймсина. – Быть подростком прекрасно. Я рада, что до сих пор нахожусь в этом возрасте.

Энн засмеялась.

– И вы никогда из него не выйдете. Даже в сто лет вам все равно будет восемнадцать. Мне, правда, немного грустно, и еще я испытываю некоторую неудовлетворенность. Когда-то давно мисс Стейси сказала, что к двадцати годам полностью формируется характер – во благо или во зло. Но я не ощущаю такой цельности – в моем характере все так шатко.

– Как и у каждого, – подбодрила ее тетя Джеймсина. – В моем – тоже полно сомнительных мест. Думаю, мисс Стейси имела в виду, что в двадцать лет становится понятно, в каком направлении ты будешь развиваться дальше. Не думай об этом, Энн. Исполняй свой долг перед Богом, ближними и собою и наслаждайся жизнью. Это моя философия, и она меня никогда не подводила. А куда сегодня идет Фил?

– На танцы. И наденет новое роскошное платье из кремово-желтого шелка с тончайшим кружевом – этот наряд очень идет к ее карим глазам и каштановым волосам.

– В словах «шелк» и «кружево» таится некая магия, – сказала тетя Джеймсина. – В самом звучании слышится приглашение к танцу. А желтый шелк… Платье словно соткано из солнечного света. Я всегда мечтала о таком платье, но сначала мать, а потом муж даже слышать об этом не хотели. Когда окажусь на небесах, первым делом обзаведусь желтым шелковым платьем.

Энн рассмеялась, и под этот звонкий смех во всем великолепии бального убранства сошла Фил и придирчиво осмотрела себя в большом овальном зеркале на стене.

– Зеркало, которое подчеркивает твои достоинства, – бесценно, оно придает уверенности, – сказала она. – А в том, что висит в моей комнате, я вижу зеленую лягушку. Как ты меня находишь. Энн?

– Ты просто само совершенство, Фил! Тебе это известно? – в восхищении произнесла Энн.

– Конечно, известно. Иначе для чего нужны зеркала и мужчины? Но я не об этом. В моем туалете все на месте? Хорошо сидит юбка? Может, розу приколоть пониже? Боюсь, сейчас она высоковата – виден какой-то перекос. С другой стороны, я терпеть не могу, когда что-то щекочет ухо.

– Все прекрасно, а твоя юго-западная ямочка обворожительна.

– Что в тебе особенно привлекательно, Энн, так это твоя щедрость на похвалы. В тебе нет и капли зависти.

– А с чего бы ей завидовать? – спросила тетя Джеймсина. – Может, она и не такая хорошенькая, как ты, но носик у нее получше.

– Я это знаю, – согласилась Фил.

– Мой нос всегда служил мне утешением, – призналась Энн.

– А мне еще нравится, как у тебя на лоб ниспадает прядка волос. Вот этот милый локон, кажется, вот-вот упадет, но он замер в деликатном равновесии. А что касается моего носа – я за него тревожусь. Боюсь, что к сорока годам он уверенно займет почетное место среди «берновских» носов. Интересно, как я буду выглядеть в сорок лет? Как думаешь, Энн?

– Как солидная и почтенная замужняя женщина, – пошутила Энн.

– Нет, этого не будет, – заявила Фил, удобно устраиваясь поблизости в ожидании своего кавалера. – Джозеф, не смей прыгать на колени, разноцветное чудовище. Своей шерстью ты испортишь платье. Нет, Энн, я не буду иметь солидный вид. Хотя мужем обзаведусь.

– Кто им будет – Алек или Алонсо?

– Точно кто-то из них. Но я еще не решила – кто именно.

– Неужели тебе трудно решить? – с упреком сказала тетя Джеймсина.

– Я как качели, тетушка – туда-сюда, туда-сюда, и ничто меня не остановит.

– Надо остепениться, Филиппа.

– Стоило бы, – согласилась Фил, – однако, сколько чудесных мгновений тогда уйдет из жизни! А что до Алека и Алонсо… Если б вы их знали, то поняли, как трудно сделать выбор – они оба замечательные.

– Тогда ищи кого-нибудь другого, – предложила тетя Джеймсина. – Взять хоть этого парня с четвертого курса – Уилла Лесли. Он тебе предан, и у него большие, выразительные, кроткие глаза.

– Слишком большие и слишком кроткие… как у коровы, – безжалостно произнесла Фил.

– А что ты скажешь о Джордже Паркере?

– Что о нем можно сказать? Только то, что он всегда выглядит, будто его только что накрахмалили и тщательно прогладили утюгом.

– А Марр Холворти? Уж он-то безупречен.

– Согласна. Но он беден. Я должна выйти за богатого человека, тетя Джеймсина. Богатство и хорошая внешность – это необходимые условия. Будь Гилберт Блайт богат – вот за кого бы я с удовольствием вышла.

– Да что ты говоришь?! – воскликнула Энн весьма сердито.

– Вижу, вам не нравится такая идея, хотя самим Гилберт не нужен, – съехидничала Фил. – Но не будем о неприятном. Полагаю, когда-нибудь мне придется выйти замуж, но постараюсь, чтоб этот злосчастный день наступил нескоро.

– Только не выходи замуж без любви, – сказала тетя Джеймсина.

– Любовные оды вышли из моды, – пропела насмешливо Фил. – А вот подоспел и мой экипаж. Бегу! Счастливо оставаться, мои старомодные душечки!

– Ничего не скажешь, она красивая, ласковая и добрая, но ты уверена, Энн, что у нее все в порядке с головой?

– Думаю, с головой у нее полный порядок, – сказала Энн, пряча улыбку. – Просто у нее такая манера выражаться.

Тетя Джеймсина покачала головой.

– Надеюсь на это, Энн. Очень надеюсь, потому что полюбила ее, но понять не могу – у меня крыша от нее едет. Она не похожа ни на одну из моих знакомых девушек и ни на одну из тех, какими была сама.

– А сколькими девушками вы были, тетя Джеймсина?

– Полудюжиной – не меньше.