С наступлением рождественских каникул девушки разъехались по домам, но тетя Джеймсина решила никуда не двигаться и осталась в Домике Патти.

– Знакомые приглашали меня погостить, но куда я денусь от трех кошек, – сказала она. – Не оставлять же этих бедняг одних на целых три недели. Если б у нас были надежные соседи, которые согласились бы кормить кошек, тогда можно было бы подумать, но на этой улице одни миллионеры. Поэтому я остаюсь хранительницей дома и буду дожидаться вашего возвращения.

Энн ехала домой, полная, как всегда, радостного предчувствия, но на этот раз ее надежды не полностью сбылись. В Эйвонли пришла ранняя, суровая, с лютыми ветрами зима – таких холодов местные старожилы не припомнили. Зеленые Крыши буквально утопали в огромных сугробах. На протяжении этих незадачливых каникул почти ежедневно бушевала метель, и даже когда она отступала, снег продолжал валить. Дороги не успевали очищать от снега. «Общество улучшателей» трижды пыталось собраться, чтобы отметить начало студенческих каникул, но каждый раз метель так бушевала, что никто не осмеливался выйти из дома. В конце концов эту затею оставили. Энн, всей душой любящая Зеленые Крыши, не могла тем не менее не вспоминать с тоской о Домике Патти, уютно тлеющих дровах в камине, лукавых глазах тети Джеймсины, трех кошках, веселой болтовне подружек и радости пятничных вечеров, когда на огонек заходили университетские друзья, чтобы поговорить о вещах серьезных и легкомысленных.

Энн чувствовала себя одинокой. Диана все это время не выходила из дома из-за обострения бронхита. В Зеленые Крыши она приходить не могла, да и Энн редко выбиралась в Яблоневый Косогор: короткий путь через Зачарованный Лес был занесен снегом, да и долгий – вдоль Озера Мерцающих Вод – был не лучше. Руби Джиллис мирно спала на занесенном снегом кладбище, а Джейн Эндрюс учила детей где-то на Западе. Верный Гилберт, правда, почти ежедневно пробирался сквозь сугробы в Зеленые Крыши, но теперь его визиты были не те, что прежде, – они почти пугали Энн. Когда во время наступившей паузы она поднимала глаза, то видела во взгляде старого друга особенное выражение, какое ни с каким другим не спутаешь, и самое ужасное было в том, что под серьезным взглядом карих глаз она чувствовала себя неловко и заливалась краской, словно… словно… короче, она испытывала сильное смущение. Ей хотелось снова оказаться в Домике Патти, где всегда находился кто-то, позволявший выйти из такой деликатной ситуации. Когда приходил Гилберт, Марилла поспешно удалялась на половину миссис Линд и неизменно уводила с собой близнецов. Ее действия были настолько красноречивы, что Энн кипела внутри от ярости, но ничего не могла с этим поделать.

А вот Дэви был совершенно счастлив. Он радостно выходил по утрам из дома, расчищал лопатой дорожки к колодцу и курятнику и объедался рождественскими лакомствами, которые, соревнуясь между собой, готовили в честь приезда Энн миссис Линд и Марилла. А еще он читал книгу из школьной библиотеки – захватывающую историю об удивительном человеке, который то и дело попадал в невероятные передряги, из которых его спасали землетрясения или вулканические взрывы, и он в очередной раз доказывал, что его голыми руками не возьмешь и с каждым разом все более преуспевал. Заканчивалась история великолепным триумфом героя.

– Говорю тебе, Энн, это обалденная книга, – восторженно говорил Дэви. – Гораздо интереснее Библии.

– Да что ты говоришь? – улыбнулась Энн.

Дэви посмотрел на нее с любопытством.

– И ты не сердишься, Энн? Миссис Линд страшно рассердилась, когда я ей так сказал.

– Да, я не сержусь. Когда девятилетний мальчик читает приключенческий роман с бо́льшим интересом, чем Библию, это только естественно. Когда повзрослеешь, я надеюсь, ты поймешь, какая чудесная книга Библия.

– Мне и сейчас кое-что в ней нравится. Вот, к примеру, рассказ о Иосифе – просто класс! Но на месте Иосифа я не простил бы братьев. Ни за что! Поотрубал бы им на фиг головы. Когда я сказал это миссис Линд, она прямо взбесилась, захлопнула Библию и сказала, что в таком случае больше никогда не станет мне оттуда читать. И теперь я рот боюсь открыть, когда она воскресными вечерами читает мне отрывки из Библии. На следующий день в школе я пересказываю Милти Булдеру очередную историю со своими пояснениями. Я рассказал ему про пророка Елисея и медведиц, он страшно испугался и с тех пор не смеется над лысиной мистера Харрисона[30]. А на нашем острове водятся медведи? Скажи, Энн. Я хочу знать.

– Сейчас уже нет, – рассеянно произнесла Энн, глядя, как ветер с силой мечет в окно снежные комья. – Когда же наконец закончится эта метель?

– Один Бог знает, – беспечно отозвался Дэви, собираясь продолжить чтение.

На этот раз Энн пришла в негодование.

– Дэви! – воскликнула она с упреком.

– Так говорит миссис Линд, – запротестовал Дэви. – Как-то вечером на прошлой неделе Марилла сказала: «Да поженятся наконец Людовик Спид и Теодора Дикс?» А миссис Линд ответила: «Один Бог знает!» Так и сказала.

– Не надо было ей так говорить, – сказала Энн, мучительно соображая, как выйти из трудного положения. – Нехорошо произносить имя Господне всуе. Не делай так больше, Дэви!

– А если я произнесу его медленно и торжественно, как священник? – серьезно спросил Дэви.

– Даже тогда.

– Хорошо. Не буду. Людовик Спид и Теодора Дикс живут в Центральном Графтоне, и миссис Линд говорит, что он ухаживает за ней уже лет сто. Если так пойдет, они ведь могут состариться, и им будет не до свадьбы? Правда, Энн? Надеюсь, Гилберт так не затянет. Когда вы поженитесь, Энн? Миссис Линд говорит, что это дело решенное.

– Миссис Линд… – начала с жаром Энн, но тут же остановилась.

– …просто старая сплетница, – спокойно закончил Дэви. – Так ее все называют. Так дело правда решенное? Я хочу знать.

– Ты очень глупый маленький мальчик, Дэви, – сказала Энн, с надменным видом покидая комнату.

На кухне никого не было, и Энн села у окна, за которым сгущались ранние зимние сумерки. Солнце ушло за горизонт, и ветер стих. На западе из лиловых облаков выступила бледная холодная луна. Небо темнело, только на западе у горизонта разгоралась все ярче желтая полоса, словно оставшиеся лучи света собрались в одном месте; на этом фоне отчетливо проступали на дальних холмах силуэты елей, похожих на священников в темных сутанах. Глядя на застывшие белые поля, которые выглядели особенно холодными и безжизненными в дерзком свете этого мрачного заката, Энн вздохнула. Она чувствовала себя одинокой, а на сердце лежала печаль – сможет ли она продолжить учебу в университете в следующем году? Это было сомнительно. Единственная доступная для второкурсника стипендия была слишком мала. У Мариллы брать деньги Энн не хотела, а возможность заработать летом нужную сумму тоже была под вопросом.

«Наверное, придется пропустить следующий год, – с тоской подумала Энн. – Устроюсь преподавать в какой-нибудь школе по соседству, пока не скоплю достаточно денег, чтобы завершить учебу. К этому времени мои сокурсники уже окончат университет, да и Домик Патти будет мне не по карману. Но сдаваться нельзя! Я рада, что при необходимости могу заработать себе на жизнь».

– К нам прокладывает путь мистер Харрисон, – объявил Дэви, появляясь на пороге. – Надеюсь, он несет почту. Мы ее уже три дня не получали. Хотелось бы знать, что там проделывают противные либералы. Да будет тебе известно, Энн, я консерватор. А с либералами нужно держать ухо востро.

Мистер Харрисон действительно принес почту, и веселые письма от Стеллы, Присциллы и Фил быстро развеяли уныние Энн. От тети Джеймсины тоже пришло письмо, в нем она сообщала, что в камине постоянно горит огонь, кошки здоровы и комнатные растения процветают.

«У нас изрядно похолодало, и я позволила кошкам спать в доме. Рыжий с Джозефом устроились на диване в гостиной, а Кошка Сара – в изножье моей постели. Когда я просыпаюсь по ночам с мыслями о своей бедной дочери, меня утешает мурлыканье кошки. Если б дочь поехала не в Индию, а в любое другое место, я бы так не волновалась. А в Индии, говорят, ужасные змеи. И Кошке Саре приходится долго мурлыкать, чтоб прогнать мои мысли о змеях. Я со многим готова смириться, но только не с существованием змей. Не могу понять, зачем Бог их создал. Иногда мне кажется, что Он здесь не при чем – тут, скорее, приложил руку дьявол».

Тонкое письмо с напечатанным на машинке адресом Энн посчитала не столь важным и оставила напоследок. А прочитав, оцепенела. На ее глазах выступили слезы.

– Что случилось, Энн? – спросила Марилла.

– Умерла мисс Жозефина Барри, – тихо проговорила Энн.

– Значит, все-таки умерла, – сказала Марилла. – Она болела больше года, и Барри со дня на день ждали печального известия. Хорошо, что бедняжка отмучилась – она ужасно страдала. А к тебе, Энн, она всегда была добра.

– И осталась до конца. Это письмо от ее адвоката. Мисс Жозефина завещала мне тысячу долларов.

– Здорово! Это же куча денег! – воскликнул Дэви. – Ведь это на нее вы с Дианой вспрыгнули, когда она спала в гостевой комнате?[31] Правда? Диана мне рассказала. Поэтому она оставила тебе так много денег, да?

– Помолчи, Дэви, – тихо сказала Энн. Эмоции переполняли ее, и она незаметно удалилась к себе, оставив Мариллу и миссис Линд обсуждать печальное известие.

– Как вы думаете, Энн выйдет теперь замуж? – разволновался Дэви. – Доркас Слоун, когда выходила летом замуж, сказала, что будь у нее деньжата, она не сошлась бы ни с одним мужчиной, но даже вдовец с восемью детьми лучше, чем золовка за стеной.

– Придержи язык, Дэви, – строго сказала миссис Линд. – Говорить такое маленькому мальчику – себя позорить.