Энн сидела с Руби в саду Джиллисов. День, вальяжно пробравшись меж деревьями, перешел в теплый, затянутый нежной дымкой вечер. Казалось, мир утопает в цветах. Сонные долины дремали в опустившемся тумане. Причудливые тени расписали просеки, а луга покрыл пурпур астр.

Энн отказалась от поездки при лунном свете на побережье в Уайт-Сэндз, чтобы провести вечер с Руби. Этим летом Энн часто навещала ее по вечерам, хотя временами задумывалась, есть ли кому-нибудь от этого прок, и подчас, возвращаясь от Руби, принимала решение больше к ней не ходить.

За лето здоровье Руби сильно пошатнулось – она становилась все бледнее, речи о преподавании в Уайт-Сэндз больше не шло: «папа сказал, что до Нового года лучше работу в школе отложить». Даже рукоделие, которое она так любила, у нее не шло, и вышивки все чаще выпадали из слабеющих рук. Однако Руби не теряла своей обычной жизнерадостности; казалось, была полна надежд, щебетала или рассказывала шепотом о своих поклонниках, их соперничестве и переживаниях. Именно это делало визиты к подруге такими тяжкими. Энн пугало то, что раньше казалось пустой забавной болтовней: на отчаянную жажду жизни падала тень неминуемой смерти. Руби очень привязалась к Энн и никогда ее не отпускала, пока та не давала обещания прийти вновь. Миссис Линд не раз говорила Энн, что не одобряет эти частые визиты, предупреждая, что чахотка болезнь заразная. Марилла тоже сомневалась в необходимости этих посещений.

– Каждый раз, возвращаясь от Руби, ты выглядишь измученной, – сказала она.

– Все так печально и горестно, – тихо произнесла Энн. – Похоже, она не осознает своего положения. И все же я чувствую, что Руби нуждается в помощи… она ей необходима… я хотела бы ей помочь, но не знаю как. Находясь с ней рядом, я не могу отделаться от ощущения, что присутствую при ее битве с невидимым врагом – вижу, как она из последних сил старается победить. Вот почему я прихожу домой измученная.

Но в этот вечер таких пронзительных чувств у Энн не возникало. Руби была странно молчалива. Она ни слова не проронила о веселых вечеринках, поездках, платьях и поклонниках. Укутав белой шалью худенькие плечи, она лежала в гамаке рядом с нетронутым рукодельем. Длинные золотистые косы, вызывавшие зависть у Энн в школьные годы, свободно ниспадали на плечи: Руби вынула из прически шпильки, сказав, что от них у нее болит голова. Чахоточный румянец на время отступил, и она стала похожа на бледного, измученного ребенка.

Взошла серебристая луна, наградив жемчужным блеском ближайшие облака, внизу в лунном сиянии мерцал пруд. Прямо за владениями Джиллисов стояла церковь, к ней примыкало старое кладбище. Лунный свет освещал белые надгробия, и они рельефно выделялись на фоне темных деревьев.

– Как странно выглядит кладбище в лунном сиянии, – вдруг сказала Руби. – Словно мираж. – И она содрогнулась. – А ведь я скоро там лягу. Вы с Дианой и все остальные будете ходить по земле полные жизни… А я буду там, на старом кладбище… мертвая.

Это прозвучало так неожиданно, что привело Энн в замешательство. На мгновение она онемела.

– Ты ведь знаешь, что это правда? – настойчиво потребовала ответа Руби.

– Знаю, – тихо произнесла Энн. – Знаю, Руби, дорогая.

– Все это знают, – горестно вымолвила Руби. – Я тоже это знала… все лето… но не хотела сдаваться. О, Энн, – она порывисто схватила руку подруги и умоляюще произнесла: – Я не хочу умирать. Мне страшно умирать.

– Почему тебе так страшно, Руби? – мягко спросила Энн.

– Потому что… потому что… Нет, я не боюсь, что не попаду на небеса. Ведь я верую в Бога и хожу в церковь. Но там… будет все другое. Я все думаю и думаю… мне страшно… что я расстанусь с родными. Я верю, что на небесах чудесно, и в Библии это говорится… но там не будет того, к чему я привыкла здесь.

Энн вдруг припомнилась история, которую рассказала Филиппа, и тогда она казалась забавной. В ней шла речь о старике, который говорил почти то же самое о будущей жизни. Помнится, они с Присциллой тогда посмеялись. Но когда такое произносила дрожащими губами Руби, было совсем не до смеху. Как это печально, трагично… и верно! На небесах не будет того, к чему привыкла здесь Руби. В ее привольном, веселом земном существовании, в пустяшных интересах и стремлениях не было ничего, что подготовило бы ее к такой грандиозной перемене, позволило бы не видеть загробную жизнь как нечто чуждое и нежеланное. Энн беспомощно искала нужные слова, чтобы ей помочь. Как их найти?

– Мне кажется, Руби… – начала она нерешительно, ибо всегда с трудом делилась с другими людьми затаенными, идущими от сердца мыслями или новыми идеями, еще не совсем в уме оформленными, о великой тайне земного существования и будущей загробной жизни. Ее прежние детские понятия уступили место более глубоким мыслям. Но как же трудно говорить об этом с людьми такого склада, как Руби Джиллис. – Мне кажется, у нас неверное представление о жизни после смерти, о том, что нас ждет впереди. Думаю, жизнь на небесах не так уж сильно отличается от земной, хотя большинство людей думают иначе. Я верю, что мы будем продолжать жить во многом так, как живем здесь, и оставаться собой – только нам станет легче быть хорошими и следовать высочайшим идеалам. Сгинут все трудности и сомнения – у нас откроются глаза. Не бойся, Руби.

– Я ничего не могу с собой поделать, – жалобно проговорила Руби. – Даже если все, что ты говоришь о небесах, правда – а ты не можешь быть уверена, вдруг это игра воображения? – там не может быть точно так, как здесь. Это невозможно. Мне хочется жить в этом мире. Я так молода, Энн. Я еще не видела жизни. Я упорно боролась, сколько могла, но смерть не осилить. Придется умереть и покинуть все, что я люблю.

У Энн мучительно сжалось сердце. Неискренние утешения были неуместны – к тому же все, что говорила Руби, было ужасающей правдой. Руби действительно оставляла на земле все, что любила. Все ее сокровища были на земле, ее существование наполняли маленькие радости жизни, неминуемо проходящие; она не задумывалась о вещах, которые сопровождают нас в вечность, являясь мостом между двумя жизнями, переходом от сумерек к сияющему дню. Энн верила, что Бог позаботится о подруге… и она все поймет, а сейчас неудивительно, что ее душа цепляется в слепой беспомощности за то единственное, что она знает и любит.

Руби приподнялась на локте, обратив свои прекрасные голубые глаза на залитое лунным сиянием небо.

– Я хочу жить, – проговорила она дрожащим голосом. – Хочу жить, как другие девушки. Хочу выйти замуж и… иметь детей. Я всегда любила малышей, Энн. Я не могла бы сказать об этом никому, кроме тебя. Ты поймешь, я знаю. А бедный Герб… он любит меня, и я люблю его. Никто, кроме него, мне не нужен… и если б мне суждено было жить, я вышла бы за него замуж… мы были бы счастливы. О, Энн, как же тяжело!

Руби откинулась на подушки – рыдания сотрясали худенькое тело. Энн в приливе жалости молча сжала ее руку, и это было лучше сбивчивых, несовершенных слов. Понемногу Руби успокоилась, рыдания стихли.

– Я рада, что открыла тебе душу, Энн, – прошептала она. – Это стало для меня облегчением. Я все лето хотела с тобой об этом заговорить – всякий раз, когда ты приходила. Хотела, но не могла. Казалось, если я скажу, что умираю, или кто-то другой на это намекнет, тогда смерти точно не избежать. Я не хотела об этом говорить или даже думать. Днем среди людей в веселой суете отгонять печальные мысли нетрудно. Но ночью, когда я не могла уснуть, было очень страшно, Энн. Мысль о смерти не давала покоя. Смерть приходила и смотрела мне в лицо, и я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от страха.

– Теперь ты не будешь больше бояться, правда, Руби? Ты будешь смелой и поверишь, что все с тобой будет хорошо.

– Надеюсь. Буду думать о том, что ты сказала, и постараюсь в это поверить. А ты приходи ко мне почаще, Энн.

– Обещаю, дорогая.

– Конец уже близок. Я это чувствую. И мне хочется видеть в эти дни тебя, а не кого-то другого. В школе ты мне нравилась больше других девочек. В отличие от остальных ты не была завистливой или скаредной. Вчера ко мне приходила бедняжка Эм Уайт. Помнишь, мы с ней были не разлей вода целых три года? А потом на школьном концерте вдруг разругались. И с тех пор не разговаривали. Ну, не глупо ли? Такие вещи теперь кажутся мне такими ничтожными. Но вчера мы с Эм помирились. Она сказала, что давно бы пришла, но не знала, хочу ли я этого. И я не делала никаких попыток к примирению, потому что тоже боялась, что ей это не нужно. Как странно, что люди не понимают друг друга, правда, Энн?

– Много ошибок случается в жизни от взаимного непонимания, – сказала Энн. – Но мне пора идти, Руби. Уже темнеет – тебе нельзя оставаться на сыром воздухе.

– Приходи скорее снова, Энн.

– Я приду скоро. И если смогу чем-то тебе помочь, буду рада.

– Знаю. Ты уже помогла. Теперь мне не так страшно. Покойной ночи, Энн.

– Покойной ночи, дорогая.

В лунном свете Энн медленно брела домой. Этот вечер многое изменил в ней. Жизнь обрела новое значение, в ней была важная цель. На поверхности все оставалось прежним, но в глубине нарастали перемены. Она не должна встретить свой конец, как хрупкий мотылек Руби. Когда придет ее срок, она не будет с ужасом думать о будущей жизни как о чем-то чужом, к чему ее не подготовили предыдущие мысли и стремления. Милые радости жизни хороши на своем месте, но ради них не стоит жить, надо стремиться к высшей цели и не терять надежды – небесная жизнь должна начинаться здесь, на земле. В тот знаменательный вечер в саду Энн последний раз видела Руби живой. На следующий день «Общество по улучшению жизни в Эйвонли» устроило прощальную вечеринку в честь Джейн Эндрюс накануне ее отъезда на Запад. И пока легкие ножки танцевали, ясные глаза смеялись, а веселая болтовня не умолкала, к одной душе в Эйвонли поступил приказ, от которого нельзя было уклониться или его проигнорировать. На следующее утро по поселку пошла молва, что Руби Джиллис умерла. Это случилось во сне, она ушла тихо, без страданий, с улыбкой на лице, словно смерть пришла к ней помочь преодолеть рубеж, как добрый друг, а не грозный фантом, которого она боялась.

После похорон миссис Линд с чувством произнесла, что красивее покойницы она не видела. В Эйвонли еще долго вспоминали, как прекрасна была Руби в белом одеянии среди нежных цветов, которыми украсила ее Энн. Руби всегда была хороша, но ее красота была земной, мимолетной, в ней было что-то вызывающее, словно она старалась привлечь к себе внимание; духовность ее не осеняла, ум не облагораживал. Но смерть своим прикосновением освятила эту красоту, придав чертам чистоту и тонкость, которых прежде не было. Казалось, жизнь и любовь, глубокое горе и большие радости женского существования отпечатались на этом новом лице. И Энн, глядя сквозь пелену слез на подругу детских игр, подумала, что это лицо было предназначено ей Богом, и именно оно навсегда осталось в ее памяти.

Перед тем как траурная процессия покинула дом, миссис Джиллис отозвала Энн в сторону и вручила той маленький сверток.

– Я хочу передать тебе это, – сказала она, заливаясь слезами. – И Руби была бы рада. Эту салфетку она вышивала тогда. Узор не совсем закончен – игла осталась в том месте, куда ручки моей девочки воткнули ее в последний раз накануне смерти.

– Работа всегда остается незаконченной, – согласилась миссис Линд со слезами на глазах – Однако всегда найдется тот, кто ее закончит.

– Трудно осознать, что человека, которого ты хорошо знала, нет больше на свете, – сказала Энн, когда они с Дианой возвращались домой. – Руби ушла первой из нас. А потом по одному – кто раньше, кто позже – все мы оставим этот мир.

– Да, полагаю, так и будет, – отозвалась Диана, поежившись.

Она предпочла бы не зацикливаться на этой мысли, а обсуждать детали похорон: великолепный гроб, обтянутый белым бархатом, на нем настоял отец («Джиллисы любят пыль в глаза пускать – даже на похоронах», – заметила миссис Линд), печальное лицо Герба Спенсера и отчаянные рыдания одной из сестер Руби. Но о таком Энн не стала бы говорить. Она ушла глубоко в себя, и Диана почувствовала себя одинокой, понимая, что не может разделить думы подруги.

– А Руби была большая хохотушка, – неожиданно сказал Дэви. – На небесах она будет так же часто смеяться, как на земле? Я хочу знать.

– Думаю, будет, – последовал ответ.

– Что ты говоришь, Энн! – Вид у Дианы был растерянный.

– А почему нет, Диана? – серьезно спросила Энн. – Думаешь, на небесах мы никогда не будем смеяться?

– Ну… не знаю, – запнулась Диана. – Это кажется… не совсем правильным. В церкви ведь смеяться нехорошо.

– На небесах не будет все, как в церкви, – сказала Энн. – Во всяком случае, не все время.

– Да уж, надеюсь, – горячо произнес Дэви. – Иначе вообще не стоит туда попадать. В церкви скукотища. Но на небеса я пока не собираюсь. Я буду жить сто лет, как мистер Томас Блюит из Уайт-Сэндз. Он говорит, что живет так долго, потому что всегда курил, а табак убивает все микробы. А мне скоро можно будет курить табак, Энн?

– Нет, Дэви. Надеюсь, ты никогда не будешь курить, – рассеянно проговорила Энн.

– А что ты скажешь, если меня убьют микробы? – возмутился Дэви.