– О чем ты мечтаешь, Энн?

Как-то вечером девушки проводили время в волшебной долине у ручья. В воде отражались колышущиеся стебли папоротников, на берегу зеленела молодая трава, и цветущие дикие груши белоснежным ароматным занавесом уронили свои ветви.

Со счастливым вздохом Энн покинула мир грез.

– Я обдумываю мой рассказ, Диана.

– Так ты уже начала его писать? – воскликнула Диана с неподдельным интересом.

– Да. Правда, я написала всего несколько страниц, однако теперь представляю рассказ в целом. У меня много времени ушло на обдумывание сюжета. Я перебрала в уме несколько вариантов, но ни один не подходил героине по имени Аверил.

– А ты не подумала изменить имя?

– Нет, это невозможно. Я пробовала, но ничего не получилось. Это все равно, как если бы я решила изменить твое имя. Аверил стала для меня такой реальной, что, пытаясь дать ей другое имя, я продолжала видеть в ней Аверил. Наконец я придумала сюжет, который ей подходит. Затем возникли волнения с именами прочих персонажей. Ты представить себе не можешь, насколько это увлекательно. Я часами лежала без сна, придумывая эти имена. Имя героя будет Персиваль Дарлримпл.

– Так ты уже всех назвала? – печально спросила Диана. – Если не всех, тогда, может, позволишь мне дать имя хотя бы одному – пусть даже незначительному персонажу. Тогда у меня будет ощущение, что я тоже имею отношение к рассказу.

– Ты можешь дать имя наемному мальчику у Лестеров, – уступила Энн. – Он единственный остался неназванным.

– Пусть он будет Реймондом Фицосборном, – предложила Диана. Со времен литературного клуба, организованного ею, Энн, Джейн Эндрюс и Руби Джиллис, у Дианы сохранилось в памяти много подобных имен.

Энн с сомнением покачала головой.

– Боюсь, имя слишком аристократичное для работника. Не могу представить себе, что кто-то по фамилии Фицосборн кормит свиней и собирает щепу.

Диана не понимала, почему такое невозможно при наличии воображения, которому все подвластно, но решила, что Энн виднее. В результате мальчишку назвали Робертом Реем, кратко – Бобби.

– И сколько тебе заплатят за рассказ? – спросила Диана.

Об этом Энн даже не думала. Она жаждала славы, а не барышей, и ее мечты о сочинительстве не омрачали корыстные соображения.

– А мне дашь почитать? – умоляюще произнесла Диана.

– Когда закончу, прочту тебе и мистеру Харрисону. И жду от вас суровую критику. Больше никому не покажу рассказ до публикации.

– А конец у тебя будет счастливый или печальный?

– Еще не знаю. Я предпочла бы печальный – так романтичнее. Но у редакторов предубеждение против плохих концов. Профессор Гамильтон однажды сказал, что только гений может решиться написать рассказ с несчастливым концом. А я далеко не гений, – скромно заключила Энн.

– Мне тоже нравится, когда все хорошо кончается. Пусть они поженятся, – сказала Диана, которая со времени своей помолвки с Фредом считала, что именно так должна заканчиваться любая история.

– Но ты ведь любишь поплакать при чтении?

– Да, но только в середине истории. А в конце все должно быть хорошо.

– Однако хоть одна сцена должна быть трагической, – произнесла задумчиво Энн. – Может, сделать так, что Роберт Рей попадает в какую-нибудь серьезную переделку, и тогда я смогу описать его конец.

– О, нет, не убивай Бобби, – рассмеялась Диана. – Он принадлежит мне, и я хочу, чтобы он жил и процветал. Если тебе так нужно, убей кого-то еще.

В течение следующих двух недель Энн переживала творческие муки. Она то радовалась плодотворной идее, то впадала в отчаяние, когда какой-нибудь строптивый персонаж отказывался вести себя должным образом. Диана не могла этого понять.

– Так заставь их делать то, что тебе нужно, – говорила она.

– Не могу, – сетовала Энн. – Аверил такая своевольная. Она делает все наперекор тому, что мне надо. Это портит все написанное ранее, и приходится все начинать заново.

Наконец рассказ был написан, и, уединившись в комнатке под крышей, Энн прочитала его Диане. Роберта Рея она, в конечном счете, в жертву не принесла и, дойдя до «трагической сцены», бросила внимательный взгляд на подругу. Диана, как и положено, ревела в три ручья, но в конце выглядела разочарованной.

– Почему ты убила Мориса Леннокса? – укоризненно спросила она.

– Этого негодяя нужно было наказать, – уверенно произнесла Энн.

– Но он мне больше всех нравился, – запротестовала Диана.

– Морис Леннокс мертв – и это окончательно, – недовольно сказала Энн. – Оставь я его в живых, он продолжал бы преследовать Аверил и Персиваля.

– А что, если изменить его к лучшему?

– Исчезла бы романтика и, кроме того, история бы затянулась.

– В любом случае рассказ великолепный, Энн. Он сделает тебя знаменитой, не сомневаюсь. А название ты придумала?

– Еще давно. Я назову его «Раскаяние Аверил». Неплохо звучит, правда? А теперь, Диана, скажи откровенно, заметила ты какие-нибудь недостатки в моем рассказе?

– Ну, – колебалась Диана. – Разве что, по сравнению с остальным, место, где Аверил печет пирог, кажется мне не очень романтичным. Все пекут пироги. Героине не к лицу стоять у плиты.

– Это комедийный эпизод, и он один из лучших в рассказе, – сказала Энн.

Кстати, она была совершенно права. Диана благоразумно воздержалась от дальнейших замечаний, но мистер Харрисон оказался въедливым критиком. Первым делом он заявил, что в рассказе слишком много описаний.

– Убери эти красивые картинки – в глазах рябит, – бессердечно потребовал он.

Энн укололи его слова, но в глубине души она чувствовала, что мистер Харрисон прав, и заставила себя вычеркнуть большую часть столь дорогих ей описаний. Потребовалось трижды переписывать рассказ, чтобы удовлетворить требовательного мистера Харрисона.

– Я отказалась от всех описаний, кроме заката. У меня рука не поднимается его выбросить. Это лучшее в рассказе.

– Закат не имеет никакого отношения к твоей истории, – сказал мистер Харрисон. – И зачем ты взялась писать о богатых горожанах? Что ты о них знаешь? Поместила бы действие в Эйвонли. Конечно, деревне надо дать другое название, а то миссис Рейчел Линд решит, что героиня списана с нее.

– Нет, это невозможно, – возразила Энн. – Эйвонли – лучшее место на свете, но его не назовешь особенно романтическим.

– Осмелюсь сказать, что в Эйвонли было много романтических историй, да и трагических тоже, – сказал сухо мистер Харрисон. – Люди в твоем рассказе не похожи на реальных людей. Они слишком много болтают, да и изъясняются как-то высокопарно. В одном месте этот парень Дарлримпл разлился речью аж на две станицы и не дал девушке даже словечка вставить. Случись такое в жизни, она бы сразу поставила его на место.

– Никогда в это не поверю, – решительно заявила Энн. В глубине души она думала, что такое изящное, поэтическое объяснение завоевало бы сердце любой девушки. И было ужасно даже предположить, что Аверил, по-королевски величественная Аверил может кого-то «ставить на место». Она могла только отвергать поклонников.

– К тому же, – подытожил безжалостный мистер Харрисон, – я не пойму, почему она не досталась Морису Ленноксу. Он гораздо мужественнее другого. Конечно, натворил много плохого, но хотя бы действовал. Персиваль только и делает, что ноет.

«Ноет» – это еще хуже, чем «ставить на место».

– Морис Леннокс – негодяй. Не пойму, почему он всем так нравится, – сказала Энн. – Больше Персиваля.

– Персиваль слишком хороший. Он вызывает раздражение. В следующем рассказе добавь в характер героя чуточку перчинки.

– Аверил никогда бы не вышла за Мориса. Он вел себя недостойно.

– Она исправила бы его. Мужчину можно исправить, а слюнтяя – никогда. Сама история у тебя хорошая, слушать интересно, признаюсь. Только ты слишком молода, чтобы написать что-нибудь стоящее. Вот годков через десять…

Энн про себя решила, что следующий рассказ никому не отдаст на критику. Иначе может пропасть всякое желание писать. Энн не стала читать рассказ Гилберту, хотя он о нем знал.

– Если рассказ примут, ты увидишь его уже в печатном виде, а если нет, то и смотреть нечего.

Марилла ничего не знала об этой авантюре. Энн в воображении представляла, как читает ей уже напечатанный в журнале рассказ, и, дождавшись от нее похвалы (воображению и это подвластно), торжественно объявляет, что она и есть автор.

Настал момент, когда Энн отнесла на почту большой пухлый конверт и с неподражаемой самоуверенностью юности написала на нем адрес самого известного журнала из всех известных. Диана при этом была взволнована не меньше Энн.

– Как ты думаешь, когда придет ответ? – спросила она.

– В течение двух недель должен прийти. Я буду плясать от радости, если рассказ примут.

– Конечно, примут. Тут и думать нечего. И наверняка попросят прислать еще. Со временем ты будешь такой же знаменитой, как миссис Морган, и я буду гордиться знакомством с тобой, – сказала Диана, обладавшая редкой способностью бескорыстно восхищаться талантами и добродетелями друзей.

После недели сладостных грез наступило горькое пробуждение. Однажды вечером Диана, зайдя в комнату под крышей, увидела, что на Энн лица нет.

– Неужели рассказ вернули? – с недоверием воскликнула Диана.

– Да, – последовал краткий ответ.

– У редактора, наверно, не все дома. А чем он объяснил такое решение?

– Да ничем. В письмо просто вложили карточку, на которой было напечатано, что рассказ не подходит журналу.

– Я никогда не была высокого мнения об этом журнале, – сказала возмущенная Диана. – В «Канадской женщине» печатают рассказы намного интереснее, и стоит он дешевле. Думаю, редактор из тех, для которых интерес представляет только творчество янки. Не расстраивайся, Энн. Вспомни миссис Морган, у которой отвергали первые рассказы. Пошли его в «Канадскую женщину».

– Я так и сделаю, – сказала Энн, вновь обретая надежду. – И если его напечатают, пошлю один экземпляр этому американскому редактору. Но описание заката уберу. Похоже, мистер Харрисон был прав.

Закат был убран, но, несмотря на такую героическую жертву, редактор «Канадской женщины» прислал рукопись назад так быстро, что возмущенная Диана заявила, что рассказ явно не читали, и поклялась немедленно отозвать подписку. Второй отказ Энн встретила с холодным отчаянием. Она убрала рукопись в хранившийся на чердаке сундук рядом с сочинениями времен литературного клуба, но перед этим, уступив просьбам Дианы, отдала ей копию.

– Вот и конец моим литературным планам, – с горечью произнесла Энн.

Она ничего не говорила мистеру Харрисону, пока он прямо не спросил, как обстоят дела с рассказом.

– Его не приняли, – кратко ответила Энн.

Мистер Харрисон искоса бросил взгляд на нежный профиль вспыхнувшего румянцем лица.

– Надеюсь, ты продолжишь писать, – подбодрил он девушку.

– Нет. Никогда больше не возьму пера в руки, – заявила Энн, считая с высоты девятнадцати лет, что после такого фиаско путь в литературу для нее закрыт.

– Я не стал бы на твоем месте бросать это дело, – сказал задумчиво мистер Харрисон. – Писал бы иногда рассказы, но не торчал бы над душой у редактора. Писал бы о тех людях и местах, которые мне хорошо известны, персонажи моих рассказов не говорили бы высокопарным языком, и я позволил бы солнцу вставать и садиться, как ему положено, и не превращать обычное природное явление в событие вселенского масштаба. Если б в мой рассказ затесался какой-нибудь неприятный, отрицательный персонаж, я не изображал бы его только черной краской, а дал бы ему шанс стать лучше. Не сомневаюсь, что в жизни есть очень плохие люди, но их не часто встретишь, хотя миссис Линд уверена, что мир только из них и состоит. А в большинстве из нас есть и хорошие качества. Продолжай писать, Энн.

– Нет, и не уговаривайте. Не стоило и начинать. После Редмонда буду продолжать преподавать. Это у меня получается. И никаких больше рассказов.

– После Редмонда придет время обзавестись мужем, – сказал мистер Харрисон. – Не дело идти моим путем и откладывать это надолго.

Энн встала, чтобы идти домой. Временами мистер Харрис был просто невыносим. «Ставить на место», «слюнтяй», а теперь еще и «обзавестись мужем». Кошмар!